Сделав укол, подносит ему кружку с давно остывшим, с вечера приготовленным чаем. Надо бы новый заварить, но он же не даст сейчас от себя отойти.
– Я подержу, пейте.
В руки не отдает, понимая, что он просто обольется. В бледно-голубых, слезящихся из-за приступа глазах отражается совершенно волчья тоска, но он молчит. Пытается справиться с дыханием.
– Все хорошо, вы уже дышите. Можете встать?
– За… чем?
– На лоджию выйдем, свежим воздухом подышим. Ну да, в Москве так себе свежий воздух, конечно. Но он же ваш родной, да? Привычный. Пошли!
Сашка намеренно хочет его отвлечь. Он встает медленно, до лоджии бредет, пошатываясь. Половина второго ночи, шестой этаж, вплотную стоящих рядом домов нет. Можно надеяться, что никто не заметит Народного артиста в трусах.
– Лоджия… застеклена, – запоздало сообщает Всеволод Алексеевич, когда они уже дошли.
– Ну окна-то там открыть можно? Осторожно, порог. Господи, ну кто такие пороги-то делает? Специально, что ли? Чтобы падать удобнее было?
Всеволод Алексеевич неопределенно пожимает плечами.
– Детей… не… планировалось.
Сашке хочется уточнить: и стариков тоже? Зарина не думала, что когда-нибудь постареет? Наверное, если регулярно делать пластику и выглядеть на двадцать лет моложе реального возраста, легко и забыть, сколько тебе лет. Сашка вот, глядя на нее, всегда забывала, что перед ней не ровесница.
Она распахивает окна, и Всеволод Алексеевич с видимым удовольствием облокачивается на подоконник и высовывается наружу.
– Получше?
– Да… вроде. Вот тебе и… романтическая… ночь.
– Что?
Сашка стоит рядом и рассматривает непривычно пустынный Арбат. Но несмотря на внешнюю невозмутимость внимательно слушает, как он дышит. Ну, и что говорит заодно. Тот факт, что он вообще говорит, уже радует.
– Раньше я… не давал девушкам… спать по ночам… совсем другим способом.
– Ну, если вас утешит, прошлой ночью я как раз не особо и выспалась. Должно же быть в жизни разнообразие. Зато с вами не скучно.
– Смешно. Не понимаю… я тебя. Ты видишь… вот это все. Руки трясущиеся… Слюни и сопли… А потом… так на меня смотришь… Как на бога.
– Вот такой у меня бог, – пожимает плечами Сашка. – С астмой. Что делать? Бывает. Где написано, что у богов астмы быть не может? Вы мне покажите. Вам не холодно у окна раздетым?
– Мне жарко. И душно. В Москве… вообще дышать нечем.
– Ага. Очень хороший город. Зато родной, да? Вторая ночь вне больницы – и приступ по полной программе. Отличный город! И экология замечательная.
– Не язви… и так тошно.
Сашке становится совестно. Ну правда, он-то в чем виноват?
– Чай пойдем пить? С вашими печеньками. Надеюсь, у них еще срок годности не закончился?
– Не пойду… Мне бы полежать…
– Тогда пошли в постель. А меня на кухню отпустите за чаем? Я быстро.
Тяжко вздыхает, но не возражает. Сашка доводит его до кровати, помогает усесться. Жалко его в такие моменты до слез. Тихий, грустный, не спорит, не возмущается. Сколько раз они уже вот так чаевничали посреди ночи после очередного экстренно снятого приступа? Но сегодня он какой-то особенно трогательный. Или Сашка начала иначе его воспринимать? Потому что узнала ближе. Хотя куда еще ближе-то? И так уже растворилась в нем без остатка.
Вспоминается пошловатая попсятина из девяностых. Имя исполнительницы уже стерлось из памяти, а ее хрипловатый голос вдруг всплыл в сознании. И строчки, рефреном звучащие в ее, пожалуй, единственном шлягере. «Я у твоих ног, спасибо не говори…» Ну правда же, пошлость, у ног она какого-то абстрактного мужика. Даже представить сложно, как такое можно со сцены спеть. А здесь и сейчас прозвучало бы идеальным саундтреком. Только лучше, чтобы он не слышал, а то взбесится.
Чаю ему явно не хочется, делает несколько глотков и отставляет чашку. И разговоры разговаривать тоже настроения нет. Говорит он все еще через паузу, с усилием, и у Сашки нет ни малейшего желания его мучить.
– Будем спать?
Еще один тоскливый взгляд. Она прекрасно понимает. Ему страшно гасить свет и принимать лежачее положение. А на что-то другое нет сил. И прав ведь. Сашка-то знает, в чем дело и чего можно ожидать, но его не посвящает, разумеется. А он и сам, кажется, заметил закономерность и понял, что вероятность повторного приступа очень велика, если укол сразу не снял все симптомы.
– Всеволод Алексеевич, ну чего вы боитесь? Я рядом. Уже так близко, что даже неприлично.
– Да конечно… близко. Повернулась задом… как жена через двадцать пять… лет брака.
Сашка не знает, ей краснеть или смеяться? Ну что он за человек?
– Я-то надеялся… на обнимашки там всякие…
– Ну простите, Всеволод Алексеевич! Опыта мне не хватает! Честно сказать, вот чтобы спать с мужчиной – в прямом смысле этого слова, – вы у меня первый.
Ого, теперь ей удалось его удивить. И отвлечь от всех мрачных мыслей сразу. У него аж глаза блеснули.
– И да, я не знаю, как это делается!
– Да… велика наука… Иди-ка сюда, девочка. Ближе, не стесняйся… Стесняться уже поздно… Вот сюда ложись, головой на плечо…
– Нет, так нельзя. Я вам на грудь буду давить.
– Это не грудь… тетя доктор. Это плечо! У тебя что… по анатомии было?
– Пять у меня было! У меня по всем предметам было исключительно пять!
– Странно! Ну хоть голову… от жопы отличаешь, уже… неплохо. Да ложись ты! Вот так… хорошо. Будем спать… Боюсь, сегодня это все, что… могу предложить.
– Меня сегодня «спать» полностью устроит.
– Тогда спокойной ночи!
И Сашка не поручилась бы точно, так как свет они уже выключили, а ей и причудиться могло, но все-таки, кажется, он ее поцеловал. В макушку. Ужас какой!
Доброго утра Сашка и не ожидает. Хорошо хоть остаток ночи проспали. Всеволод Алексеевич, как всегда после сильного приступа, вялый и грустный, всем видом демонстрирует, что вставать он сегодня не будет. Сашка и не настаивает. Приносит ему завтрак в постель, ворча, что надо как-то определяться: или уже в магазин идти и холодильник продуктами забивать, или ехать домой. Ждет реакции, но Всеволод Алексеевич молча кивает, задумчиво рассматривая содержимое тарелки. М-да, хотелось бы более конкретного ответа. Но и провоцировать его сейчас на выяснение отношений было бы верхом садизма.
Сашка не садистка. И даже вместо укола, который бы сейчас, не сомневаясь, сделал бы ему любой медик, выдает таблетки. Всеволод Алексеевич мрачно на нее смотрит:
– Думаешь, будет повторный?
Сашка пожимает плечами и садится рядом.
– Надеюсь, что не будет. Пейте.
– А почему тогда не в вену?
– Вам очень хочется, что ли? Понравилось? Дома вручила бы вам небулайзер, но кто бы его сюда брал?
Качает головой, однако таблетки проглатывает. Снова стекает на подушки. Совсем никакой сегодня. Дома, в Прибрежном, он на следующий день хоть во двор может выползти, на солнышке посидеть. А тут что? Лоджия с видом на Арбат и вся таблица Менделеева в воздухе?
– Саша, ты такси вызови заранее.
– Какое еще такси?
– В Мытищи.
Начинается! Совсем, что ли, с ума сошел? Она и вчера ехать туда не собиралась, а теперь и подавно. Съездить на одни похороны, а потом и ко вторым начать готовиться, что ли?
– А скорую вам тоже заранее вызвать или как? Всеволод Алексеевич, что за жертвенность во взгляде и тоне? Это вообще не ваше амплуа. Я никуда не поеду, я еще вчера вам сказала. И одного вас в таком состоянии тем более не оставлю.
– Ну сделай укол и поезжай!
– Я сказала «нет»!
– Саша, ты будешь жалеть.
– Я уже жалею. Что мы вчера туда поехали. Все, Всеволод Алексеевич! Закрыли тему.
Замолчал. Обиделся? Грустное сокровище. Дышит тяжело. А она еще на него ругается. Ну а как не ругаться-то? Замучил уже своими душеспасительными речами.
– Массаж сделаем?
– Сама предлагаешь? – усмехается. – Когда я отказывался?
Значит, не обиделся. Сашка разминает руки, достает из своей бездонной косметички-аптечки массажный крем без запаха, неспешными движениями начинает растирать ему грудь. Он сразу расслабляется, а через несколько минут Сашке без фонендоскопа слышно, что вдохи становятся глубже и полнее.
– А у тебя стало лучше получаться, – замечает Туманов. – Увереннее как-то. Как у профессионального массажиста.
– Я и есть профессиональный массажист, у меня дома где-то сертификаты валяются. Покажу при случае, если хотите.
– Так, а что ж ты раньше… Жалела, что ли? Или стеснялась?
Ответить Сашке не дает какой-то странный звук.
– А у нас гости, – спокойно комментирует Всеволод Алексеевич, обладатель чуткого слуха.
У Сашки аж руки холодеют. Но Всеволод Алексеевич абсолютно невозмутим, только простынку чуть выше натягивает, чтобы живот прикрывала. В целом же они составляют чудесную композицию: раздетый Туманов с блестящей от крема грудью и сидящая рядом с ним на кровати, поджав под себя ноги, Сашка, сертифицированный массажист в домашней растянутой футболке.
Так их и застает появившаяся на пороге… Нурай. Сашка не видела ее уже много лет, но сразу узнает. Располнела, но, если бы не веселенькая жизнь и вечная диета диабетика, Сашка тоже бы прибавила пару размеров. А Нурай никто нервы не треплет, видимо, и по ночам ее никто не поднимает.
– О, Машенька! – первым нарушает мертвую тишину Всеволод Алексеевич.
– Меня зовут Нурай. Вы так и не запомнили!
А Нюрка молодец, быстро с шоком справилась. Сашка медленно выдыхает и вылезает из кровати, не забыв прикрыть сокровище простынкой.
– Ну привет!
– Что ты тут делаешь? – Нюрка цедит слова, кажется, вместе с ядом.
– А ты? Прибраться пришла? Хозяйка на барщину отправила?
– Саша!
Это Всеволод Алексеевич, возмущенно. Ой, не лезьте, Всеволод Алексеевич, когда у девочек личное. А у девочек очень личное.
– Надо же, а я слухам не верила. Все говорили, что ты с ним спишь. Но я не могла этого представить.