– Просто вам внимания не хватало. И вы его пытались получить всеми доступными способами.
– Вероятно, – соглашается он. – Но, поверь, способы я выбирал не самые удачные. Лет до пятнадцати вообще неуправляемый был, потом музыкой увлекся и спортом, начал взрослеть. А в детстве – оторви и выброси, что называется. По-моему, из всех взрослых ко мне только Жанна подход смогла найти. Пионервожатая в летнем лагере.
– Та самая Жанна, с которой у вас первая любовь случилась? – Сашка, уже успевшая улечься, приподнимается на локте. – Нормальный такой подход, ребенка совратить!
– Саша! Ты каких желтых газет начиталась? Бог с тобой, девочка! Не было у нас ничего, о чем ты подумала. Мне тогда двенадцать едва исполнилось!
– Так расскажите, что было!
Ей правда интересно. Она двадцать лет собирала его жизнь по кусочкам, по статьям и заметкам, отдельным фотографиям и чьим-то воспоминаниям. Но только теперь, благодаря его рассказам, пазл складывался в единую, очень пеструю, но завораживающую картинку. И ей хотелось слушать его бесконечно. А сон? Ну что сон? Завтра по прогнозу весь день дождь, никаких дел у них не предвидится, успеют выспаться.
Всеволод Алексеевич укладывается поудобнее и бесцеремонно притягивает ее поближе, заставляя занять уже привычное место на его плече.
– Год могу напутать, конечно. Но полагаю, что мне было лет одиннадцать или двенадцать. Моя первая поездка в пионерский лагерь, отец достал путевку. Обычный лагерь где-то в Подмосковье, далеко не «Артек». Лес, речка, деревянные бараки. Мне бы радоваться: вокруг пацаны, никакой учебы, кормят три раза в день, плюс на полдник и перед сном кефир с печеньем или вафлями дают.
На этой фразе Всеволод Алексеевич делает паузу, которую Сашка понимает вполне однозначно.
– Сейчас принесу!
Кефир в холодильнике есть всегда, а в хлебнице еще оставалось полпачки его печенья. Возвращается с подносом. Маленький жестяной поднос с пошлыми котятами он сам прихватил в супермаркете, мол, удобно же, а то бегаешь с тарелками туда-сюда. Но Сашка поднос недолюбливает, потому что обычно он используется, когда Всеволод Алексеевич нездоров. А ночные бдения с провиантом случаются у них не так уж часто.
– Вот, – Всеволод Алексеевич охотно принимает поднос, устраивает его на коленях. – Так гораздо лучше. А ты что? Не хочешь? Как можно не хотеть печенья? Да, за полвека ничего не изменилось. Только тогда я мог лопать сладости в любом количестве. Правда, сладостей нам, мальчишкам сороковых, почти не доставалось. Ну так вот, несмотря на печенье и вафли, в лагере мне не особо нравилось. Потому что я в первый же день перекупался в холодной речке, слишком много нырял, и к вечеру у меня ужасно разболелось ухо. Два дня никому ничего не говорил, молча страдал. А оно, зараза, не проходило, только хуже становилось.
– И что, медпункта в лагере не было?
– Ага, так я туда и пошел! Я же врачей боюсь.
– Что?!
– Ну, тогда боялся. Сейчас уже просто смирился, куда деваться-то?
Сашка тяжко вздыхает. Ясно с ним все.
– И тут появляется она, Жанна. До нее у нас пионервожатым парень какой-то был, но ему пришлось срочно в город уехать, уж не помню, что у него там стряслось. И его заменили Жанной. Вот сколько ей было лет? Пионервожатыми же обычно студентов посылали? Лет девятнадцать-двадцать. Но мне она казалось очень взрослой и какой-то сказочной. Разговаривала она спокойным и низким голосом. Мне, наверное, с тех пор нравятся низкие женские голоса. После утренней линейки мы, как всегда, пошли на речку. И вдруг она подзывает меня по имени (запомнила, надо же, так быстро), и спрашивает, что у меня случилось. И я, обалдевший от такой проницательности, ей про ухо рассказал. Только, говорю, я в медпункт не пойду, сразу предупреждаю. А она смеется. Ладно, говорит, что-нибудь придумаем. Но не купайся хотя бы один день, а лучше иди землянику пособирай. И показала мне укромное место, где земляники – завались. Я тут же про речку забыл, на ягоды накинулся. Сладкие же! Потом опомнился, и ей целую пригоршню насобирал. Вручал, отчаянно краснея. А она смеялась. Что ты улыбаешься? Это был мой первый опыт общения с женщинами, между прочим!
Всеволод Алексеевич отставляет поднос с пустой посудой на тумбочку и возвращается под одеяло. Дождь стал сильнее, комната то и дело освещается молниями. Природа сошла с ума, август, называется. Но Сашке плевать на погоду, на то, какой месяц на календаре и какой нынче год, пока он рядом и рассказывает истории, кроша на себя печенье и вытирая кефирные «усы» ладонью.
– А после обеда, во время тихого часа она явилась к нам в комнату и принесла подогретое камфарное масло и пипетку. Давай, говорит, Севушка, твое ухо лечить.
– Нельзя камфарой! – не выдерживает Сашка. – Вообще ничего, кроме специальных капель, нельзя! Ни камфарное масло, ни подсолнечное, ни перекись.
– И кто это тогда знал? А твои специальные капли в то время еще даже не изобрели. К тому же у меня сразу все прошло. Уж не знаю, от камфары или от ее заботы. Каждый день после обеда она приходила, закапывала мне масло, а потом мы сидели и шепотом болтали. Вот как сейчас с тобой.
– А потом?
– А потом смена кончилась, Сашенька. И я уехал домой.
Сашка молчит. Вспоминает то единственное интервью, из которого она узнала про Жанну. Какая-то большая передача к юбилею. Всеволод Алексеевич сидел в пустом концертном зале и откровенничал перед камерой. Довспоминался до слез в глазах. Наверное, накануне юбилея у него особо ностальгическое настроение выдалось. И рассказывал он о Жанне, как о первой любви. А какая там любовь-то? Горсть земляники и вылеченное ухо? Тоска мальчика-сироты по женскому теплу с его стороны и первые проявления материнского инстинкта – с ее. А впрочем, если разобраться, что есть ее с Всеволодом Алексеевичем отношения? Не то же самое? Возможно, когда-то, в середине жизни, он искал чего-то другого: сумасшедшей страсти, постельных приключений, роковых красоток, которых, в отличие от поклонниц, надо было завоевывать, которым постоянно приходилось доказывать свою мужскую состоятельность. А иначе Сашка не смогла бы объяснить, почему среди его бывших пассий (только тех, о ком она знала, а скольких она не знала!) встречалось так много откровенных стерв. Но сегодняшнему Всеволоду Алексеевичу, как когда-то маленькому Севушке, снова требуется, чтобы вовремя кормили, грамотно лечили и почаще обнимали.
– Всеволод Алексеевич?
– М-м-м?
– А вы Зарину любили?
– Да.
Отвечает просто и спокойно. И Сашка вздыхает с облегчением. С облегчением, что он не стал, как многие мужики в таких ситуациях, врать про «давно остывший семейный очаг», про жизнь ради чего-нибудь (детей, репутации, общих собачек и что там еще приплетают). И по законам жанра он должен был добавить банальщину в духе: «Но сейчас я люблю только тебя». Но не добавил. И не добавит. Потому что знает – она не поверит. Потому что оба прекрасно понимают: то, что происходит между ними – не любовь. Или нет, не так. Это совершенно другая любовь. Объяснять замучаешься и точное определение не найдешь.
– Интересно, дождь когда-нибудь закончится или нас затопит к чертям собачьим? – задумчиво произносит Всеволод Алексеевич. – У меня уже все суставы крутит от сырости.
– Серьезно? – настораживается Сашка. – Что именно болит? Колено?
– О, господи! Просто к слову пришлось! Ты замучила уже, тетя доктор!
Но возмущается притворно. И снова тянет ее к себе, накрывая их обоих своим одеялом. И Сашке хочется, чтобы дожди не заканчивались. Черт с ним, с загубленным летом и туристическим сезоном. Только бы лежать вот так, в обнимку и чувствовать себя нужной. Ему нужной.
Яблоки повсюду: в ведрах, в огромной миске, которую Сашка водрузила на кухонный стол, в траве под деревьями, на самих деревьях. Одну яблоньку Всеволод Алексеевич то ли забыл обрезать, то ли не посчитал нужным, и теперь ее ветки, усыпанные огромными красными яблоками, склонились под тяжестью плодов до самой земли. Сашка уже не знает, куда пристраивать урожай. Ну сколько яблок можно съесть? Тем более, что она их не очень-то и любит. Для Всеволода Алексеевича тушит их в маленькой кастрюльке, запекает с творогом в духовке, трет на терке вперемешку с морковкой. Но ему тоже уже надоело. А консервировать смысла нет: ни варенье, ни джем ему нельзя, а без сахара сваришь – взорвется все к чертям. Да и опять же, зачем? Ей что, возни по дому мало? Но яблоки жалко, пропадает добро.
– А ты пирог испеки, – советует главный советчик, устроившись на кухне с газетой и чашкой чая. – С яблоками и корицей. Вкуснотища!
– И кто его есть будет? Вы кусочек, я кусочек. Дальше что?
Всеволод Алексеевич вздыхает.
– Скучно живем, Сашенька. В гости к нам никто не ходит, с соседями не общаемся. Даже пирогом угостить некого.
– Мы же не в Америке, Всеволод Алексеевич. Это у них там традиция с пирогами по соседям бегать.
– Почему обязательно в Америке? Если Зарина что-то пекла, то собирала подружек.
– Да ладно?!
Сашка ушам своим не верит. И с большим трудом представляет Зарину и ее подружек, собравшихся на кухне попить чаю с плюшками.
– А что такого? Все ее подруги – девочки, не особо обремененные работой или домашними хлопотами, для них испечь или приготовить что-нибудь экзотическое – своего рода хобби. Пытались друг друга и мужей удивить. Но чаще друг друга. Помню, я как-то вернулся домой раньше времени, съемка какая-то сорвалась, а на столе – очередная плюшка. Только из печки, пахнет так, что с ума сойдешь. Ну, я себе кусочек отрезал, чайку налил, и тут Зарина из ванной выходит. Такой шум подняла. Оказывается, она подружек ждала. А меня не ждала, значит. И я ей весь натюрморт испортил, разрезав плюшку до прихода гостей.
Сашка фыркает. В ее картине мира не может быть ничего и никого главнее Всеволода Алексеевича, и если уж что-то печь, то только для него. Но Зарина жила в другой системе ценностей, для Сашки это не новость. Как бы там ни было, заводить подружек Сашка точно не собирается. Ей Всеволода Алексеевича хватает за глаза. Она не успевает додумать эту мысль, когда раздается телефонный звонок. Туманов морщится, мол, сколько раз просил сменить мелодию! Сашка тянется за смартфоном. Номер незнакомый.