– Значит, будем просто гулять. Покажу тебе всю красоту Кавказа. Ты же ни на Кольцо-горе не была, ни на Медовых водопадах? И на Храм воздуха никогда не поднималась? А какой в Кисловодске театр красивый! Я там пел, между прочим.
Вопрос, где он не пел? Везде пел. Начиная от Лужников и заканчивая домом культуры в деревне Крюково. И Сашке абсолютно все равно, что смотреть, на какие экскурсии ездить или ходить. Лишь бы он был рядом, веселый, счастливый, относительно здоровый.
И вот наконец поезд. У них не просто «СВ», а какой-то повышенной комфортности: вместо двух диванчиков одна почти что кровать. У Сашки глаза на лоб лезут, когда она открывает дверь в купе. Одно дело дома, другое тут. И ничего его не смущает? Проводницы в поезде, персонал в гостинице. Сплетни же пойдут, пересуды.
– Всеволод Алексеевич…
Он все понимает мгновенно. Как будто готовился к этому разговору. А может быть, и готовился. Заходит внутрь, легким и каким-то очень привычным, будто отрепетированным движением отправляет чемодан под стол и садится к окошку.
– Присаживайся, Сашенька. Сейчас нам принесут белье и попросим чай. Я не представляю себе путешествие на поезде без чая из стаканов с медными подстаканниками. Ты знала, что однажды их пытались убрать из вагонов? Заменили обычными чашками. Народ так возмутился! Это же традиция! Чтобы ложечка звякала всю ночь. Раньше титаны угольные были. Сейчас электрические, уже не то. Но все равно чай в поезде самый…
– Всеволод Алексеевич!
Сашка прекрасно знает, что он так может зубы заговаривать до бесконечности. Артист же, привык инициативу перехватывать, и в запасе миллион баек и воспоминаний из бурной гастрольной молодости. В другое время она бы с удовольствием послушала, но не сегодня.
– Что, Сашенька? Ты меня стесняешься?
А взгляд сразу серьезный, напряженный. Даром что на губах еще сохранилась полуулыбка и лицо по-прежнему «тумановское», сценическое, доброжелательное.
– Господи, нет, конечно!
Да, было бы здорово: всю жизнь добиваться, мечтать, боясь собственных желаний, а потом вдруг застесняться по их исполнении. Но о себе-то он подумал?!
– Всеволод Алексеевич, вы все еще публичный человек. Сплетни о вас пойдут, а не обо мне!
– Знаешь, пусть лучше завидуют, чем сочувствуют.
И подбородок у него будто сам собой тянется вверх. Поза артиста. Или защитная поза. Что в его случае – одно и то же. И Сашка постепенно понимает все, что он не сказал. Две одиночные кровати означают: «старик едет на воды с то ли нянькой, то ли сиделкой». Двуспальная кровать: «у пусть и старого артиста молодая любовница». Вы можете долго обсуждать и осуждать, но позавидовать тут есть чему.
Проводница приносит постельное белье, принимает заказ на чай. Обещает непременно стаканы в подстаканниках. И ложечки, конечно! Мило улыбается, скользя любопытным взглядом по Сашке. Прав Всеволод Алексеевич, ну конечно же, прав. В таких делах он настоящий дока.
Сашке не по себе. Она не хочет, чтобы ее оценивали. Подходит она Туманову или не подходит? Не слишком ли молода? Или стара? На роль содержанки она уже по возрасту не тянет, старовата. Да и лицом не вышла. Губы тонкие, глаза острые, взгляд тяжелый. Рост, опять же, не эталонный. Приличный эскорт совсем иначе выглядит.
– Сашенька!
Он словно мысли ее читает. Взгляд внимательный, рука ложится на ее кисть.
– Сашенька, я совсем забыл про печенье. Сходишь к проводнице? Не пустой же чай пить.
В термопакете у них десяток вареных яиц, две вареные куриные ножки, огурцы, его специальный хлеб и даже соль в спичечном коробке. Его инициатива! Сашка еще подумать не успела, чем его кормить в дороге, как он уже огласил классический, советско-железнодорожный, список. И ей осталось только согласиться. Еда из вагона-ресторана для него точно не подходит, там готовят преимущественно из консервов с диким содержанием сахара и соли.
Но теперь ему нужно печенье. Дешевое печенье, которым торгуют проводницы. Видимо, оно тоже часть ритуала. Сашка поднимается и идет в коридор. Уже стемнело, но в коридоре горит яркий свет. За черными прямоугольниками окон то и дело пролетают всполохи фонарей. Тихо, только колеса стучат. Их элитный вагон хорошо если заполнен на треть, и все пассажиры – почтенные старцы, исполненные чувства собственного достоинства: славно трудились всю жизнь, теперь отдыхаем на заработанные. Именно поэтому в коридор Всеволоду Алексеевичу лучше не соваться – тут как раз его целевая аудитория прогуливаться может. Замучают просьбами об автографе или совместном фото.
Сашка доходит до купе проводников. Дверь у них открыта, но заглянуть внутрь Сашка не успевает. До нее доносится знакомая фамилия, и она невольно останавливается.
– Ой, ладно, новость! Да Туманов с семидесятых годов кобелировал. Весь Союз об этом знал. Сколько я историй наслушалась про артистов! Хоть книгу пиши. Да и сама навидалась здесь, на железке. Как они на гастроли едут, так дым коромыслом. Всегда при бабах. И Севушка не исключение.
– Да я понимаю. Но сейчас-то! Старый конь, блин. Который борозды не испортит. Он хоть помнит еще, где та борозда находится? И девка-то не красавица. Видимо, уж какая согласилась. Вот ты мне скажи, Андреевна, чего этим мужикам надо, а? Ты жену его видала? Имя у нее какое-то заковыристое. Полина? Арина? Черт разберет. Красивая тетка, глазищи огромные! Всегда с причесочкой, с маникюрчиком, платья у нее яркие, фигурка ничего так. Хотя лет ей тоже до хренища. Ну, пластика само собой, с ее-то бабками, сама понимаешь. Но общий вид! Вот чего от такой гулять? Ладно, была бы мымра в халате.
– Так он, вроде развелся, нет? В газетах писали что-то. Я не вникала, своих проблем хватает, еще о звездунах этих думать.
– Не развелся, я сейчас в интернете специально посмотрела! Просто оставил ей все и уехал в какой-то Задрыщинск к этой бледной моли. Ну и что у них в мозгах, у мужиков, а? У той его Арины один недостаток был – пустая она. Столько лет прожили, а ребеночка не нажили.
– Так, может, он надеется, что эта родит?
– От святого духа, что ли? Ты посмотри, дед на ладан уже дышит. Чем он ей ребеночка заделает? Пальцем если только.
Сашка разворачивается и уходит. Идет до конца вагона, открывает тяжелую дверцу и оказывается в тамбуре. Он уже не такой нарядный, как коридор. Без ковровых дорожек и ярких ламп. С облезлой мусоркой, набитой окурками. Курить в поездах нельзя, но кого бы это волновало. Хорошо, что пачка при ней, в кармане. И зажигалка. Запах, конечно, останется. Тамбур уже прокурен насквозь, тут только постой пять минут и словно в пепельнице искупался. Но Сашка все же закуривает.
Обижаться не на что. Все правильно. Обычная женская психология, такая же обычная философия. Нет ребенка – нет семьи. Красивая баба, да муж гулящий. Молодая по умолчанию шлюха. Еще и страшная. Что толку им объяснять? Может, ей еще и интервью дать? На Первый канал пойти, в какое-нибудь популярное шоу? Смешно же. Пока молчала и пряталась в своем Задрыщинске, не важно, на Алтае ли, в Прибрежном ли, все было хорошо. А теперь изображаешь, Сашка, из себя светскую львицу? Ну и получи все то, что Зарине всегда доставалось. Думаешь, мало за ее спиной шептались? Да всю жизнь, все двадцать лет? Тридцать? Сколько-то там лет ее жизни с Тумановым все только и выдвигали версии, почему у них детей нет. Что аборты она делала, что он бесплодный, что твари они оба эгоистичные, из детского дома ребеночка не взяли. Ну и про похождения его только ленивый не писал. Зарина терпела, молчала, если выходила в свет, то с таким лицом, что близко подойти не захочешь. И Сашка невольно прониклась к ней уважением.
– Ревем?
Вот только его тут не хватало! Сашка резко оборачивается. Стоит в дверях, придерживая створку ногой. Мрачный. Все понял, конечно. Но как? Тоже за печеньками сходил, ее не дождавшись? И дослушал тот увлекательный разговор?
– Не ревем, а плачем, – хмуро поправляет Сашка, утираясь рукавом.
Всеволод Алексеевич цокает и достает из кармана джинсов белоснежный, наглаженный платок. Франт, чтоб его.
– Вам не надо тут. Накурено очень. Пойдемте в купе.
– Пойдемте, – хмыкает он. – Чай уже остыл три раза. Я новый велел принести. И печенье в конце-то концов. Я бы еще ножку куриную съел, пожалуй.
Сашка вымученно улыбается. «Улыбаемся и машем». Ему не нужны ее слезы. А ты что, хотела, чтобы он тебя пожалел?
Он закрывает за ней дверь в купе. А потом вдруг берет за плечи.
– Первой леди быть тяжело, девочка. Привыкай.
Голос мягкий, бархатный. Тот самый, который ее всегда с ума сводил.
– Я не просила меня делать первой леди. Меня всю жизнь устраивала роль вашей тени. Почему я должна привыкать?
Сашка прекрасно знает, что нарывается. Что сейчас он рявкнет что-нибудь. Но он вдруг как-то растерянно убирает руки и садится на кровать. Снизу вверх смотрит на нее абсолютно собачьими глазами и пожимает плечами. У него нет ответа. Ответ есть у Сашки. Почему? Ради него. Потому что теперь ему так надо. Сначала ему нужна была только тень. Его устраивало, что кто-то там, неизвестный, делает ему сайт, управляет его группой, рулит поклонниками, дарит цветы. Потом ему потребовалась «тетя доктор», чтобы лечила, кормила, поила, спасала. А теперь еще и «первая леди» понадобилась. Однако порадовать ей его нечем: ни красивых нарядов, как у Зарины, ни яркой внешности, ни восточной надменности, ничего у Сашки нет. Но, черт возьми, задрать подбородок она тоже может. И взглядом как рублем одарить может. И рот заткнуть одной хлесткой фразой умеет, это даже лучше, чем у Зарины получится.
В дверь купе стучат. Чай принесли. С печеньками.
Он засыпает на удивление быстро. Только улегся и сразу засопел. А Сашка боялась, что в непривычных условиях его опять бессонница настигнет. Впрочем, какие они для него непривычные-то? Если подсчитать, наверняка он в поездах провел больше ночей, чем в собственной постели. Сашка переживала, что ему будет неудобно: их купе хоть и оборудовано подобием двуспальной кровати, но это все-таки подобие. Если он вытягивается в полный рост, то упирается ногами в стенку. Большой дяденька. Но Всеволод Алексеевич засыпает в позе эмбриона, обняв подушку и отвернувшись к стенке. И теперь Сашка думает, как бы его заставить разогнуть коленки, при этом не разбудив. Больное колено жестоко мстит по утрам за ночь в согнутом состоянии, проходили уже не раз.