Еще один мрачный взгляд исподлобья. Твою ж мать. Ну почему так? Почему у других артистов фанаты веселые, полные светлых надежд и радости от встречи с кумиром? А у них у всех вечная драма и в душе, и в глазах?
– Предположим. Можно и без селфи, обойдусь. Просто хочу увидеть.
– Тогда приди на концерт. Не разочаровывайся сейчас. Вечером на сцену выйдет артист. А сейчас он – всего лишь пожилой человек, который устал на репетиции, и вообще не в духе с самого утра.
– Почему?
И как ей объяснить? С какого места начинать? И стоит ли вообще объяснять? Не стоит. И общаться им не стоит, Сашка это прекрасно знает. Поэтому отвечает вопросом на вопрос:
– Тебе сколько лет?
– Тринадцать.
Еще лучше.
– А как зовут?
– А какая разница? Ну, Настя.
– Пошли со мной, Нунастя.
Недалеко от театра есть кофейня. Туда Сашка и ведет свою неожиданную спутницу. Жестом показывает на свободный столик, не спрашивая берет две чашки кофе и два эклера. Знает, что спрашивать бесполезно. Только в приказном порядке на правах старшей. Ставит чашку и тарелку с пирожными перед Настей, садится напротив.
– Его любимые. Ешь.
– У него же диабет.
– Да. Он их и не ест. Но любить не перестал.
Действует. Настя берет эклер. Сашка делает глоток кофе, который ей пить совсем не стоит. Но вкусно же.
– Здесь живешь?
Настя кивает.
– Была когда-нибудь на его концерте?
Мотает головой. Ну да, как бы она попала на его концерт. По детским садам он не гастролировал.
– И как тебя угораздило?
Изогнула бровь. Это вопрос, на который не может быть простого ответа. Ни у кого из них простого ответа никогда не было. За этим «угораздило» должна стоять большая и грустная история. Про неполную семью и всепоглощающее одиночество, про дядю с добрыми глазами из телевизора, который, волей твоей смелой фантазии вдруг воплощал все то, чего тебе так не хватало. И нужно очень много мужества, чтобы признать, что виновата в том, что тебя «угораздило» именно твоя фантазия. А дядя даже не пытался ничего воплощать. Просто жил, просто работал, женился, влюблялся, расходился, изменял, старел, болел. И не стремился быть ничьим кумиром, не претендовал на роль иконы. И все-таки ею был.
– Не староват он, чтобы быть твоим кумиром, Насть? Он даже не работает уже.
– Но ведь приехал. Я не надеялась увидеть его когда-нибудь. Нет, надеялась. Но я думала, в Москву поеду. Накоплю денег и поеду.
«Накоплю от школьных завтраков», надо полагать. А «поеду» лет в семнадцать, когда школу закончу и можно будет маму не спрашивать. И в силу возраста Настя просто не понимает, что она уже не успеет воплотить этот план. Что она уже опоздала.
– Он живет не в Москве.
– Я знаю. Но юбилей же будет отмечать? Концерт же будет?
– Вряд ли. Боюсь, ему уже не под силу такие мероприятия. Ты понимаешь, что такое юбилейный концерт? Три часа на ногах, не говоря о репетициях, генеральном прогоне, который должен пройти в тот же день, потому что арендовать зал на два дня никто не станет. Куча звонков, миллион организационных вопросов, два десятка песен как минимум. Для него сегодняшнего это уже перебор. А сидеть в кресле на сцене и принимать поздравления он не согласится.
Сашка старается не говорить слишком жестоких вещей, не опускать девчонку на землю слишком резко. Но не очень-то получается. Она видит, как гаснет взгляд Насти. Но лучше сказать ей это сейчас. Чем раньше, тем менее больно. Сашка точно знает.
– Он очень болен, да?
– Да. Но не смертельно. Можно долго жить и с астмой, и с диабетом. Но на полноценную работу у него уже давно нет сил.
– Что же делать?
Сашка усмехается.
– Кому? Ему – жить. Тебе? Забыть это все как страшный сон. А сон, поверь мне, страшный. И станет еще страшнее. А если не можешь забыть, то – радоваться, что есть на свете такой человек, Всеволод Туманов. А вот артист Всеволод Туманов, боюсь, остался только в архивных записях.
– Но он ведь сегодня выйдет с номером!
Сашка грустно кивает. Выйдет. И дай бог, чтобы обошлось без косяков. Но девчонка все равно не получит того, чего ждет, даже при самом лучшем раскладе. Не будет сегодня ни торжества вокального искусства, ни сумасшедшей, с ног сбивающей энергетики. Все они тоже в архиве. Сегодняшний Всеволод Алексеевич постоит за себя под фонограмму. И если Настя сегодня разочаруется… Что ж, тем лучше для нее.
– Ладно, – Настя решительно встает, ножки ее стула пронзительно скребут по плитке. – Спасибо за кофе. И за бейдж спасибо.
Уходит не обернувшись. Сашка смотрит ей вслед, выстукивая пальцами дробь, подозрительно похожую на ритм нетленного шлягера Всеволода Алексеевича, который он сейчас репетирует в ста метрах отсюда. Настя не попыталась разговорить Сашку. Узнать какие-нибудь подробности о Туманове. Спросила только о здоровье. Не стала напрашиваться в друзья. Гордая. Как Сашка когда-то, которая считала ниже своего достоинства ластиться к Ренату, Кэт или любым другим людям из окружения Туманова.
А может быть, Настя просто боится услышать что-нибудь, что пошатнет ее картину мира. Сашка и так сказала много вещей, о которых девочки-поклонницы предпочли бы не думать. Они не хотят правду, в которой герой их романа стар, болен и чертовски устал от всего, что его окружает. Сашка точно знает. И ни капли не удивится, если, несмотря на все сказанное, она сейчас вернется к дверям театра. И все-таки будет ждать, когда Туманов выйдет на улицу. Вряд ли она на него кинется. Вероятнее всего, даже не подойдет. Постесняется, не захочет ему докучать. Особенно, если он будет не в духе. А он будет не в духе, Сашка почти уверена. Настя проводит его собачьим взглядом, но следом не пойдет. А потом на всю жизнь сохранит те две минуты, в которые видела его вблизи, – без камер, посторонних людей и других фанатов.
Господи, у него до сих пор есть фанаты. Сашка не может поверить до конца. Ей всегда казалось, что они – Сашка, Нурай, Тонечка, – последнее поколение. Что после них уже не могли появляться новые поклонники. Они были последним поколением, заставшим Туманова полным сил, веселым, поющим новые песни, еще красивым мужчиной. Он старел у них на глазах, у них на глазах обзавелся сначала астмой, потом диабетом. У них на глазах попал в аварию и начал хромать. Постепенно становился все менее подвижным, все более измученным. Но у них оставались добрые воспоминания и привязанность к человеку, который скрашивал когда-то их детство и юность. А что видят в нем девочки вроде Насти? Какого героя она себе придумала? Какую картинку накладывает ее воображение на реального Всеволода Алексеевича, которому давно требуются не поклонники, а няньки. Будем честными. Уж себе-то Сашка никогда не врет. От кумира черпаешь энергию, вдохновение, желание жить и трудиться. А Всеволод Алексеевич уже ничем таким не может поделиться, ему самому не хватает.
Сашка крутит в руках телефон. Позвонить ему, предупредить, что на выходе может ждать сюрприз? Или сам справится? Несколько минут Сашка колеблется. Его может рассердить звонок, если он на сцене. А еще он может его не услышать, там же музыка гремит.
Сашка выбирает компромиссный вариант – решает идти ему навстречу. Не то, чтобы она считала Настю опасной для Туманова. Скорее, наоборот.
Но Сашка не успевает даже подняться по лестнице к театру. Только выйдя из кафе, она видит Всеволода Алексеевича. Он как раз по лестнице спускается. Держась за перила, медленно. Лицо грустное и уставшее, губы поджаты. Обиделся на кого-то, а скорее, сам на себя. И никаких поклонников на горизонте не видно.
Он добирается до последней ступеньки, с явным облегчением приваливается к стене и достает телефон. Сашка быстро пересекает улицу.
– Я тут, Всеволод Алексеевич.
А у самой сердце стучит часто-часто. Как будто они не прожили вместе уже несколько лет. Как будто она не знает каждое его движение, не привыкла прислушиваться к каждому вдоху. Как будто она снова девочка-поклонница, у которой при приближении кумира трясутся коленки. Да, стоит признать, Туманова-артиста она боится до сих пор. А может, просто не стоило пить кофе?
Всеволод Алексеевич поднимает голову и… улыбается. Ну слава богу.
– Сашенька, ты куда запропастилась? Обещала же недалеко гулять. Я соскучился. И очень хочу есть.
Обычным, нормальным тоном сказал. Без звездного пафоса, без маски капризного артиста. Ее Всеволод Алексеевич. Сашка охотно ныряет под готовую ее обнять руку.
– Тут рядом вполне приличное кафе, с их меню я уже ознакомилась. Для вас найдется омлет с грибами и луком. И творожный десерт с черникой, например. Хотите?
– Очень! – кивает он. – Идем! Только пять минут свежим воздухом подышу. Приехали в Кисловодск и торчим в душных помещениях. Красоты этой не видим!
Он поднимает глаза к небу, делая рукой взмах в сторону горы. Чтобы Сашка тоже оценила красоту местной природы. А Сашка смотрит в его глаза, которые сейчас цвета воды в горной реке. Сине-серые и прозрачные. Ее Всеволод Алексеевич. Ее сокровище.
– Красиво, правда, Сашенька?
– Да.
Стоит, прижимаясь к нему. Якобы воздухом свежим дышит, горами любуется.
– Всеволод Алексеевич?
– М-м-м?
– Можно я не пойду сегодня вечером на концерт? Пожалуйста.
Только бы он не стал допытываться, в чем дело. И не обиделся, что она не хочет посмотреть на его фееричное выступление. И поддержать его аплодисментами. Ну и так далее. Или не завел шарманку, что ему понадобится ее помощь за кулисами: одеть, раздеть, причесать. Как будто он сам не справляется. Уж подготовиться к выходу на сцену он может с закрытыми глазами.
– Я и бейджик потеряла, – приводит она совсем уж жалкий аргумент.
Всеволод Алексеевич хмыкает.
– Ну да, без бейджика тебя, конечно, не пустят. Это главная проблема. Хорошо, Сашенька, не ходи.
– Вы не обидитесь? Я вас встречу у входа, когда все закончится. Просто буду сидеть вот в этом кафе.
– Не обижусь. Знаешь, Сашенька, моя воля – я бы и сам не пошел.