– Но некоторые шаляпинские вещи у них все же есть. И, согласись, хорошо же рассказывает?
Сашка соглашается. Рассказывает Маргарита Павловна даже слишком хорошо. Слишком погружается в жизнь Шаляпина. Если каждый день вот так проживать судьбу любимого артиста, и кончиться недолго. Никаких душевных сил не хватит. Но, надо полагать, директор не часто сама экскурсии проводит, только для почетных гостей.
Потом они сидят в гостиной, оборудованной под маленький концертный зал с роялем и изразцовой печкой, слушают пластинки Шаляпина и рассказ о его лучших ролях. Сашка рассматривает жутковатую картину, занимающую целую стену. Художник успел нарисовать всех гостей вечера, пришедших послушать Шаляпина, нарисовал Рахманинова за роялем. Но самого певца успел только набросать карандашом. Или углем, черт его знает, чем он там рисовал. И теперь черно-белый Шаляпин призраком парит среди цветных Рахманинова и публики.
Заканчивается экскурсия в столовой, где собраны самые ценные экспонаты музея. Сначала Маргарита Павловна долго кружит вокруг да около. Рассказывает про уникальную лепнину в форме фруктов и рябчиков на потолке (Всеволод Алексеевич закатывает глаза), про деревянный буфет, на котором вырезан знак Зодиака, под которым родился Шаляпин. Снова говорит про его роли, уникальный голос, про его жизнь в эмиграции. И никак не может подойти к логическому финалу. Всеволод Алексеевич уже выразительно посматривает на часы. Сашка разглядывает предметы за стеклом.
– Да, это личные вещи Федора Ивановича, – переключается Маргарита Павловна. – Его ложка, его кружка. И его рубашка.
Сашка поднимает глаза на директрису. Потому что слышит в ее голосе интонацию, от которой мороз пробегает по коже. Казалось бы, ну кружка, ну рубашка. Человека, который жил больше века назад. Но она встречается взглядом с Маргаритой Павловной и понимает окончательно. Для нее это не просто рубашка и кружка.
– За несколько дней до…
Голос Маргариты Павловны становится глуше. И ее совсем не волнует, что она потеряла нить повествования, явно пропустив какой-то значимый кусок.
– За несколько дней до того как все случилось, Федор Иванович сказал доктору, что ему очень хочется варенья. И врач разрешил ему съесть блюдечко варенья. Потому что понимал – хуже уже не будет, хуже было некуда.
Сашка чувствует, как ее накрывает большая теплая рука. Народный эмпат России все понял и притянул ее к себе заранее.
Он благодарит за экскурсию и решительно шагает к выходу, утаскивая Сашку за собой. На улице непривычно светло после царящего в доме полумрака. Сашка надеется, что они присядут на скамейку в Шаляпинском саду, но Всеволод Алексеевич идет, не останавливаясь. И только закрыв за собой калитку усадьбы, наклоняется к Сашке, заглядывая в глаза.
– У него был лейкоз, Сашенька. Вдобавок к диабету. Ему было шестьдесят шесть, но у него не было ни глюкометров, ни дозаторов инсулина, ни тети доктора, готовой зарыдать по любому поводу.
Сашка шмыгает носом. Она не зарыдала. Просто очень тяжело смотреть на Маргариту Павловну. И в какой-то момент ей почудилось, что когда-нибудь она вот такой же, не очень вменяемой старухой будет ходить по их домику в Прибрежном, гладить через стекло его рубашки и срывающимся голосом рассказывать праздно шатающимся отдыхающим про Всеволода Туманова. Упаси господи!
– Сашенька! Все хорошо! Я тут, живой, теплый, можешь меня потрогать. Можешь даже покормить, не откажусь. И даже полечить от чего-нибудь, если тебе так легче станет. Саша! Да что ж такое-то! Никогда больше не будем по музеям с тобой ходить. В следующий раз в цирк тебя поведу. Надеюсь, ты не проведешь параллель между артистами цирка и моей уникальной персоной.
– Проведу. Вы большой белый лев. С седой гривой и скептическим взглядом.
Всеволод Алексеевич хмыкает и сворачивает в какой-то переулок, явно срезая путь в гостиницу.
– Еще чего выдумаешь? Лев! Клоун я, Сашенька. Старый и давно не смешной коверный.
Вечер после посещения Шаляпинского музея выдается невеселый. Идти обоим никуда не хочется, за день оба чертовски устали, не столько физически, сколько эмоционально. И в номере делать толком нечего. Всеволод Алексеевич щелкает пультом от телевизора, тихо ворча на скудный ассортимент каналов. Сашка жмется к нему и бессмысленно пялится в экран. Ей сегодня не лезут ни фильмы, ни книжки. Кое-как расстелила кровать и рухнула на нее первой. Всеволод Алексеевич удивленно посмотрел, но ничего не сказал, устроился рядом. Сашке иногда кажется, что он считает ее кем-то вроде супергероя. И так искренне удивляется, когда она выходит из строя. А может, это ему с высоты его лет кажется, что в Сашкином возрасте невозможно себя плохо чувствовать.
– Ты что, бросила курить? – вдруг спрашивает он, в очередной раз переключая канал.
– Почему? – Сашка нехотя отрывает голову от его плеча, чтобы видеть глаза.
– Мы два часа в номере, а ты ни разу не вышла на балкон.
Сашка подтягивает одеяло, передергивая плечами.
– Не хочется.
Всеволод Алексеевич хмыкает.
– Мне, предположим, тоже не хочется каждый час до туалета топать, а приходится. Ты решила, что если будешь ко мне жаться, то я наверняка не помру, как Федор Иванович?
И сразу понимает, что шутка не прошла.
– Саша? Сашенька, ты серьезно, что ли? И снова слезы на глазах. Господи… У тебя дни «не подходи – убьет»?
Сашка прячется под одеяло с головой. Она до сих пор не привыкла обсуждать с ним подобные вопросы. Ей вообще дико, что он владеет такой информацией. Догадливый какой. Да и жизненный опыт не пропьешь. Надо думать, ему не одна барышня выносила мозг в сложные дни календаря, научился чуять опасность.
Хотя в Сашкином случае эта формула звучит скорее: «не подходи – зареву». Агрессия уступила место ранимости. Еще и Федор Иванович все нервы вытрепал. И Кисловодск этот, чтоб его, город-курорт. Сашка рассчитывала, что Всеволод Алексеевич здесь здоровье поправит, что ему тут будет лучше. А по факту ничего не изменилось. Ну обстановку сменил, только и всего. Зато бытовых проблем целая куча, начиная с его питания. Как ни выбирай в кафе то, что ему можно, все равно сахар скачет. Никто же не узнает, что добавили во вроде бы безобидное блюдо. Какая-нибудь заправка с усилителем вкуса легко превращает диетический салатик в бомбу замедленного действия. Если бы он согласился на санаторий… Но сейчас Сашке кажется, что она сама бы не согласилась. Три недели в городе, наводненном бабушками с палками для скандинавской ходьбы, дедушками со стаканами нарзана и ее коллегами в белых халатах, с такими постно-праведными лицами, что аж тошнит… Да Сашка бы повесилась на ближайшем кипарисе. Кипарисы тут шикарные, конечно.
– Хочешь домой? – неожиданно спрашивает Всеволод Алексеевич.
Сашка кивает под одеялом. Он смеется, тянет одеяло на себя.
– Выковыривайся оттуда. И давай чемоданы собирать.
– Два дня еще.
– Ближайший поезд через три часа. Ты умеешь быстро собирать вещи или научить?
Сашка изумленно на него смотрит. Он, конечно, пользуется гаджетами, но не настолько умело, чтобы за две минуты, что она провела под одеялом, выяснить расписание поездов. Его максимум – узнать счет спортивного матча, и то Сашка вывела закладки на нужные сайты ему на стартовый экран.
– Ну спроси волшебную говорилку, если мне не веришь. Заодно можешь билеты забронировать. А старые сдать. Сашенька, расписание регулярных рейсов из крупных городов нашей необъятной Родины я знаю наизусть. А туры по курортным городам мы катали каждое лето и не по одному разу.
– Да ладно… Оно же меняется…
Сашка уже лезет в смартфон. Всеволод Алексеевич наблюдает за ней с насмешкой.
– Не так уж кардинально. Ну что там?
– Через три часа поезд. Завтра будем дома.
Всеволод Алексеевич довольно резво встает с кровати.
– А теперь я научу тебя быстро собирать вещи. Кстати, первое правило мы уже нарушили. На гастролях я чемодан обычно и не разбирал. Правило звучит так: «Чем меньше раскидал накануне, тем дольше спишь утром». Мы же приезжали обычно на одну ночь и то не на всю. Вечером концерт, а рано утром ты уже должен быть в аэропорту. Легче просто открыть чемодан, но ничего не раскладывать. Взял, попользовался, засунул назад.
Он объясняет, а сам уже складывает вещи из шкафа. Сашка быстро к нему присоединяется. Хотя все еще не может поверить, что он серьезно.
– Билеты сначала возьми, – напоминает он.
Значит, серьезно. Сашка в легком шоке. Она привыкла любое путешествие планировать заранее. И она все время забывает, что ему метнуться на другой конец страны – как в соседний магазин за хлебом сходить.
– Всеволод Алексеевич, но вам же здесь нравится… Нарзан бы еще попили…
– Дома попью из бутылки. Ничуть не хуже, – фыркает он. – Знаешь, я еще сорок или сколько там лет назад понял. Мужик может мотаться по гастролям хоть до посинения, может домой вообще на полдня раз в месяц заявляться. В советские времена у меня так и было, когда я то на квартиру, то на машину зарабатывал бесконечным чесом. А женщины так не могут. Для них дом слишком много значит, они к нему эмоционально привязаны, что ли? Стоит ее от дома оторвать – сразу начинаются психи, сопли, слезы. Поэтому я настоял, чтобы Зарина со мной не ездила. Поначалу она за мной моталась, но вскоре мы решили, что ее дело – домашний очаг.
Теперь фыркает Сашка. Поверила она, конечно. Сказки про домашний очаг он может журналистам задвигать. Просто молодому Туманову было удобно, что на гастролях его никто не контролирует. А дома всегда ждут вкусная еда, чистая кровать и соскучившаяся жена. Другой вопрос, что жену во время его отъездов тоже никто не контролирует, и когда Зарина наконец-то это поняла… Ой, ну их обоих с их чудесной философией семейной жизни…
Вещи они собирают за полчаса. Еще полчаса торжественно пьют чай в уже полупустом номере. «На дорожку». Хотя Сашка уверена, едва он сядет в поезд, как потребует стаканы, подстаканники, кипяток и ложечку, чтобы звякала. Сашку слегка мучает совесть. У него сегодня слишком длинный день, вместивший и экскурсию в музей, и ее истерики, и сборы. А теперь еще полубессонная ночь впереди. Хотя в поездах он спит прекрасно. И да, не нужно оценивать его возможности по своим. Она моложе и здоровее, но у него в арсенале многолетняя привычка к кочевой жизни.