Александра Павловна села и начала нервно разглаживать складки на юбке.
— И все-таки неубедительно! — протянул Буров. — Передача объявлена, значит, она должна состояться. Это, понимаете ли, безобразие, когда по вине отдельных работников мы позорим все наше учреждение.
— Надо вовремя сдавать передачи, — упорствовала Кедрина.
— Я поддерживаю, — заговорил Хмелев. — Но как можно рассчитывать на своевременную сдачу текстов, если Виктор Иванович вместо радиоочерка выполняет заказы газеты? — И, уже обращаясь к нему, он сказал: — Не забывайте, что вам надо еще много совершенствоваться, прежде чем стать настоящим радиокорреспондентом.
— Это наивно. Я никогда не стремился стать именно радиокорреспондентом. Я журналист.
— Журналист прежде всего должен быть добросовестным!
— В чем же вы усматриваете мою недобросовестность?
Леонид Петрович поднялся из-за стола и заговорил, размахивая рукой:
— В том, что вы неделю бесполезно пробыли в командировке — раз, не выполнили в срок задания — два, опубликовали в газете точно такой же материал — три.
Такая энергичная атака, видимо, проняла невозмутимого Фролова. Он тоже встал и, глядя в окно, начал подыскивать оправдания. Он располагал немногими положительными примерами. Клуб, о котором должна была идти речь, работал без плана, молодежным он только назывался, много препятствий чинил ему профком, который постоянно предоставлял зал для официальных мероприятий.
— Попробовали бы вы сами при наличии таких критических фактов написать радиоочерк, — закончил свои объяснения Фролов.
Леонид Петрович стоял на своем:
— Кто вам сказал, что критические факты мешают созданию очерка? В документальном очерке должна быть жизнь, как она есть, со всеми ее плюсами и минусами.
— Здесь вы не совсем правы, Леонидо Петрович, — вмешался Буров. — Радио призвано обобщать положительный опыт. Вопрос о клубе надо было согласовать с отделом пропаганды.
— Тихон Александрович! — не выдержал Хмелев.— К чему согласовывать то, в чем абсолютно уверен?
— Добрый совет никогда не повредит.
— Не знаю! Я советуюсь, когда сомневаюсь, когда не могу решить сам. Иначе обкомовским работникам только и останется, что отвечать на вопросы. А для чего в таком случае мы?
— Много на себя берешь, Леонидо Петрович, а глядя на тебя, — и другие. Это же неслыханное дело, когда рядовой работник, — он взглянул на Андрея, — берется разрешать несвойственные ему вопросы. Уважаемого профессора, лауреата, — заговорил Буров, акцентируя на каждом слове и обращаясь уже ко всем присутствующим, — который сам обратился к нам с предложением выступить по радио, мы, видите ли, не включаем в программу! Этот базар пора кончать! Много на себя берем!
— Столько, сколько положено по чину, — огрызнулся Хмелев и добавил: — Прошу на редактора Фролова наложить взыскание. Дисциплина существует для всех! Говорить больше никому не хотелось, с требованиями главного редактора были согласны все. Только Лидия Константиновна Ткаченко пыталась сгладить вину Фролова, напомнив, что виноват не один он. Однако к ее реплике не прислушались. Буров поручил Хмелеву написать докладную о замене передачи, и редакторы разошлись.
2
В промышленной редакции Андрея ждал Мальгин. Увидев Широкова, он подбежал к нему, взял под руку и подобострастно спросил:
— Ну как, попало Фролову? Здорово пропесочили?
— Работать надо, — высвобождая руку, сказал Андрей, — а то и нас пропесочат.
— Ну что вы, Андрей Игнатьевич, нас не за что, — как всегда скороговоркой заговорил Мальгин. — На той неделе я три передачи подготовил...
— И все из города, и ни одной авторской.
— Авторские будут. Только что звонил главному инженеру СМУ, в совнархоз, на железную дорогу, в угольный комбинат. — И Мальгин начал перечислять целый список должностных лиц, которым он успел заказать корреспонденции.
— Как видите, ваше указание выполняется. А Фролов — что! Один апломб. Сам еще ничего путного не написал и вообще...
— Еще напишет.
— Конечно, конечно, кто его знает, может быть, еще развернется. Столичный журналист, а мы — что, практики. Зато людей знаем, кто как работает, где что нового. Сами не позвоним — нам позвонят. Это и есть связь с жизнью.
— Ну ладно, — перебил Андрей, — по телефону, конечно, еще не связь.. Надо больше ездить, смотреть собственными глазами. Но об этом потом. А сейчас давай почту. Что-нибудь есть интересное?
— Кой-чего есть. Кстати, получил письмо от Петрова. Он и не собирается возвращаться. Хочет переводиться в Ростов. Так что теперь нашим партийным вождем будет Ткаченко. Мы же с вами останемся вдвоем на всю редакцию. А вот еще письмо. Местное, лично вам. — Мальгин подал Андрею тонкий голубой конверт. В нем оказалась короткая записка.
«Дорогой Андрейка! Была проездом в вашем городе. Очень хотела повидать тебя! Да, видно, не судьба. Мне показалось, что я видела тебя вчера на почте. Ты ли был это? Когда получишь мое письмо, поезд будет уносить меня все дальше в Сибирь. Грустно...
Всего тебе лучшего, может быть, еще встретимся. Иринка».
Она помнила его. Не изменилась. Но почему ей тяжело? Конечно, причиной всему профессор. Иринка не могла разделять его взглядов. Тогда почему она с ним? Ведь она с ним едет в Сибирь, пусть об этом не пишет...
В комнату вошел Хмелев. Он чертыхался.
— Черт возьми, говорю, как повернуть эту рыхлую глыбу? Про кого? Про Фролова, конечно. Вроде бы парень не дурак, эрудит, а закваска не наша. Где касается работы, — ему полегче да поменьше, где денег — побольше да почаще. Парню двадцать четыре года, а взгляды обывателя прошлого века. Мы каждый день говорим о коммунизме, все силы коммунизму, черт возьми, а этот ихтиозавр на каждом шагу оглядывается назад — кабы не надсадиться. Выгнал бы я его с треском!
— Это проще всего, — спокойным голосом сказал Андрей, пряча в карман конверт.
— В том-то и дело! А ведь он у нас не один. Э, да что говорить — много еще у всех у нас работы.
Хмелев сжал в углу рта папиросу и, прикурив, спросил, готова ли передача.
— Только что вычитал с машинки. Андрей Игнатьевич посмотрит и сдадим, — скороговоркой ответил Мальгин. — А насчет глыбы — повернем. Я с вами, Леонид Петрович, вполне согласен. Что он в жизни видел? Ничего. Единственный сынок у почтенных родителей, пороху не нюхал, трудностей тоже никаких. Поживет, поработает — человеком станет.
3
Жека позвонила в полдень. Андрей, никогда не слыхавший ее голоса, долго не мог понять, с кем говорит. Только сбивчивые напоминания о дне рождения сестры, когда Жека плохо себя почувствовала и рано уснула, восстановили в памяти картину неприятного посещения, со времени которого прошло немало дней. Взглянув на Мальгина, который разложил на столе бумаги и быстро писал, Андрей решил не приглашать Жеку в редакцию и попросил ее прийти в ближайший сквер. Вскоре он уже сидел на одинокой скамье и смотрел на вереницы первых опавших листьев, робко прибившихся к бетонному бортику газона. Смотрел и думал о том, с чего начнет разговор с этой незнакомой женщиной. Ясно ему было одно: ей надо помочь, сблизить с людьми, с хорошими, трудолюбивыми. Только тогда могла измениться ее жизнь и жизнь ее сына.
В воздухе на ветру долго кружился лист, бурый, чуть покоробленный. Он только что весело шумел среди тысяч трепетных листьев старой липы. Лето кончилось. С каждым порывом ветра на землю сыпались все новые листья. Андрей наклонился, чтобы поднять один из них и услышал быстрые четкие шаги. Рядом с упавшим листом остановились незатейливые босоножки, дешевый лак которых потрескался и потускнел. Их переплеты крестами врезались в маленькие ноги в лоснящихся шелковых чулках. Андрей посмотрел вверх и увидел невысокую курносую женщину с большими карими глазами и пухлым мальчишеским ртом.
— Это вы? — насмешливо улыбнувшись, спросила она и протянула руку.
— Жека, все зовут меня Жека.
Голос низкий и мягкий, как у Кедриной. Рука маленькая, чуть влажная.
— Вы, может быть, предложите мне сесть?
— Да, да, конечно, — отозвался Андрей. Он уступил место и назвал свое имя.
Возникла неловкая пауза. Андрей не знал, как начать разговор, о чем спросить. Совсем иначе получалось, когда он готовил передачу. Тогда беседа шла сама собой. И вопросы возникали непроизвольно, и собеседник, чаще всего, старался помочь, вспоминал самое интересное и значительное из своей жизни. А потом требовалось осмыслить услышанное и написать как можно проще и убедительнее. Но как следовало поступить теперь, когда никто его не уполномачивал вмешиваться в жизнь этой женщины и цель разговора была не совсем ясной?
— Рина сказала, что вы хотели со мной встретиться. Странно! Ведь мы даже незнакомы. Тогда я так неожиданно уснула, абсолютно ничего не помню. Видно, перехватила — день рождения все-таки...
— И часто это с вами случается?
— В смысле перехватить, что ли?
Андрей сказал, что вообще имел в виду образ ее жизни. Жека сразу переменила тон — вместо ноток игривости и кокетства в нем появилась заносчивость.
— Что вы меня совсем уж не знаю за кого считаете? Впрочем, мужчины о нас всегда думают хуже. Все они одним лыком шиты. Иной раз думаешь — он к тебе по-людски, а как узнает, что незамужняя — все мысли о том, чтобы сорвать — и в кусты. Будто, если женщина одинокая, то уж обязательно непорядочная. Это уж точно. Вот и в прошлый раз. Был на дне рождения у Рины Сергей Иванович. Поначалу показался самостоятельным, обходительный такой, а как выпили да разговорились — стал не лучше других. Что я, разве не порядочная, а он со мной, как с последней...
— Не надо давать повода...
Она посмотрела повлажневшими глазами и опустила их. Потом подняла с асфальта лист и принялась вертеть его в маленьких пальцах.
— Для чего вы хотели видеть меня?
— Просто так... поговорить.
— Говорить можно и с другой.
Андрей собрался с духом и твердо сказал: