— Галь, ты бы меньше газеты читала, честное слово. Как ребенок. Ну зачем Светочке мой дом — у нее в Москве квартира есть.
— Э-э-э, в газете зря не напишут. Может, она и не из той банды, конечно, но что-то в ней есть такое… подозрительное. И взгляд у нее какой-то странный. И непонятно, зачем она сюда из Москвы приехала. Там в Москве денег полно, работать можно спустя рукава, а зарплаты миллионные. Ходи себе по кабакам, покупай по три машины. Я тут прочитала в «Моей семье», что Басков себе за миллион машину купил, а еще какая-то из молодых певиц уже третью меняет за год. Такая же, как твоя Светка, — молодая, высоченная, худющая, точно швабра — и тоже у нее волосы короткие, только темные.
— И при чем тут машины той певицы?
Галя сама забывала при чем, потом вдруг соображала:
— Да при том, что в Москве черную икру ложками едят, их оттуда не выгонишь, так они присосались к кормушке. И если москвич добровольно едет в провинцию — значит, либо от закона скрывается, либо что-то задумывает. Думаешь, москвичка, да еще молодая, поедет сюда, если у нее какого-то тайного умысла нет? Либо она в розыске за преступления, либо собирается здесь какие-то темные делишки проворачивать. И зачем-то ей понадобилась ты — это неспроста. Вот увидишь, я тебе точно говорю, у меня глаз-алмаз!
— Занималась бы ты больше своими внуками, Галь. А то Петька недавно драку учинил возле магазина, до сих пор фингалом по улицам светит. Это должно быть твоей проблемой.
Галя обижалась и какое-то время с Марией Викторовной не разговаривала, но быстро отходила и снова приставала с расспросами. Галя была сплетницей, наверное, с самого рождения. Она совала нос ко всем соседям, живо интересовалась любыми событиями — от свадеб до поминок, от измен до внематочных беременностей, разносила свежие новости по городу, искренне считала себя полезным источником информации, давала кучу непрошеных советов — и в семьдесят лет все еще звалась Галей. Как-то не появилось у нее отчества — Галя и Галя.
А Марии Викторовне не нужны были Галины советы, и ее сведений о бандах и грабежах она не боялась, боялась же, что Иветта-Светочка уедет в Москву, забыв свои обещания. Хотя она старалась не верить, понимая, что у молоденькой девочки своя жизнь и ни к чему ей чужая старая бабка, но все равно в глубине души надеялась остаться рядом со Светочкой. Внуков растить. А если Светочка уедет — тогда жизнь станет совсем пустой.
Лиза
Какое имя должна носить классическая тургеневская девушка из сентиментальных романов? Конечно же Лиза. Бедная Лиза. У современной Лизы из романов обязательно строгое платье, высокая прическа, слабое зрение, повышенная чувствительность — и она девственница. Даже если ей далеко за четвертак. Двадцать семь лет — это ведь далеко за четвертак? Еще Лиза обожает животных, рыдает над судьбой бездомных кошечек и собачек, занимается чем-нибудь возвышенным — например, работает в библиотеке или учит детей музыке, носит дешевые классические туфли-лодочки, морщится от запаха табака, пьет только сок и мечтает о принце. Может быть, после тридцати на нее позарится какой-нибудь ученый-неудачник или такой же, как она, не от мира сего инженер-педагог, тоже девственник, тоже со слабым зрением, сутулый, лысеющий, представляющий себя сильным и брутальным. Как раз с Лизой он и станет сильным — на ее фоне это несложно. И еще Лиза нескладная — или слишком тощая, или, наоборот, квадратная, волосы у нее сероватого оттенка, глаза сероватого оттенка, вся она сероватого оттенка — в толпе не различишь и при встрече не узнаешь. Макияжем она не пользуется — косметика есть зло наряду с кучей изобретений последних веков.
Лиза не любила свое имя потому, что ассоциации у нее с ним связывались именно такие. В садике ее дразнили «Лиза-подлиза», но на самом деле Лиза была не подлиза, а намного хуже, Лиза была незаметная мышь, сентиментальная гувернантка из книг Шарлотты Бронте, торжествующая серость, которая в реальности никогда не дождется принца. Даже если она совершенно не страшная, умеет пользоваться косметикой, успешна в выбранной профессии, нравится некоторым мужчинам и вполне адекватна в общении. Это не важно. Важно, что исторически Лиза — мышь. В глубине души — серость. И сидеть ей в девственницах до конца жизни.
Если бы Лизины коллеги из строительной компании узнали, что симпатичная, приветливая помощница генерального директора страдает заниженной самооценкой и у нее проблемы с личной жизнью, они бы не стали показывать пальцами и смеяться, они бы просто не поверили. Более того, один из курьеров был даже слегка влюблен в девушку и, подслушай он ее мысли насчет «Лизы — серой мыши», удивился бы до потери сознания. Его маму звали Елизаветой, мама до пятидесяти лет оставалась душой компании и любимицей мужчин, и это имя ассоциировалось у него исключительно с красивой светской дамой.
Лиза казалась окружающим среднестатистической современной девушкой, стильной, благополучной, успешной, приятной в общении. Никто не догадывался, насколько она себя не любит.
В детстве мама часто говорила Лизе, что ее заслуги нет ни в чем. То, что Лизу выбрали принцессой для утренника, — заслуга Бога, который дал ей неуродливую внешность. То, что Лиза хорошо учится, — заслуга Бога, который дал ей достаточные способности и усидчивость. То, что к Лизе благоволят некоторые учителя, — тоже заслуга Бога, который дал ей сносный характер. Мама никогда не использовала хвалебных прилагательных вроде «красивая», «умная», «добрая» и постоянно напоминала девочке, что гордиться ей нечем, гордость вообще грех, а за каждый успех нужно истово благодарить Бога. Любые попытки дочери как-то похвастаться в присутствии даже близких родственников мама сразу пресекала, высмеивала достижения или сравнивала, допустим, стихи юной Лизы со стихами Анны Ахматовой — так, что Лизе сразу становилась очевидна собственная ничтожность. А уж если вдруг мама замечала, что Лиза пытается сравнивать себя с кем-то в свою пользу, например, сообщает за обедом, что Маша написала сочинение плохо, а ее, Лизу, учительница очень хвалила и читала ее сочинение вслух, — начинались неприятности. Мама замолкала, уходила в свою комнату, Лизе приходилось долго вызывать ее на разговор, а потом выслушивать, как маме стыдно за злую и завистливую дочь, которая явно попадет в ад из-за гордыни. Мама даже плакала порой и умоляла Лизу молиться и просить прощения, чтобы не попасть на горячую сковородку. Лиза тоже плакала, но стать идеальной по маминым меркам все равно не могла, как ни старалась.
Мама говорила, что Лиза пошла в отца и на ней лежит двойной груз грехов — своих и его. Лизин отец был страшным грешником — он не верил в Бога, смеялся над Лизиной мамой, не ходил в церковь, не молился, а самое страшное — ушел к другой женщине, бросив трехгодовалую дочь. Лизина мама не принимала алиментов, считая, что сатанинские деньги не пойдут на пользу, не разрешала бывшему мужу видеться с ребенком, чтобы он не развратил детскую душу, и очень боялась, что Лиза пойдет по стопам отца, погрязнет в гордыне и блуде. Если бы можно было сдать девочку в монастырь, мама бы так и сделала — но батюшка благословения не дал. Лиза подслушала как-то разговор мамы с подругой — прихожанкой того же храма.
У Лизы никогда не водилось ничего лишнего. Одежда — только самая необходимая, игрушек — минимум, сладости — строго по праздникам, а карманные деньги и вовсе ни к чему — это соблазн. В главной молитве «Отче наш» не случайно сказано: «Не введи во искушение». Лизина мама старалась не вводить дочь во искушение, поэтому не разрешала смотреть телевизор, ходить на дни рождения к одноклассникам, самой выбирать себе платья или дружить с мальчиками. Она до девятого класса провожала Лизу в школу и забирала из школы, благо работа позволяла — мать по утрам убиралась в доме, а вечерами шила на заказ. Когда отец жил с ними (Лиза этого уже не помнила), мама работала воспитательницей в детском саду, а после его ухода сразу написала заявление — теперь ей нужна была работа, позволяющая контролировать все передвижения дочери, чтобы не упустить ребенка.
Лет с четырех по выходным мама брала Лизу с собой в храм, где пела в хоре и обучала желающих шитью. Лиза вместе с другими детьми занималась в воскресной школе, учила молитвы, а когда подросла — стала помогать бабушкам-служительницам. К великому сожалению матери, голос у Лизы оказался слабым, петь в хоре девочку не взяли, зато Лиза прекрасно вышивала.
В общем, искушений свободным временем, деньгами, материальными ценностями и прочими соблазнами мира у Лизы не было. Жили бедно, поскольку почти все деньги мама отдавала в церковь, из одной курицы готовили четыре блюда (Лиза на всю жизнь возненавидела вкус курицы), под сломанные ножки дивана подкладывали книги, даже треснувшую чашку заклеивали изолентой, а колготки зашивали по многу раз. В классе Лиза была одета хуже всех, и мама ее соседки по парте как-то попыталась сделать девочке подарок. Увидев замечательную розовую кофточку («Танечке не подошла», — деликатно сказала женщина), Лиза запрыгала от радости и тут же надела обновку, но радость продолжалась всего час до прихода мамы. Мама сразу потребовала вернуть подарок, поскольку они не нищие и в подачках не нуждаются. Уговорить ее не удалось.
Наверное, судьба Лизы была предрешена — все-таки монастырь. Но неожиданно мама умерла. Она как раз возвращалась из церкви, переходила дорогу, а из-за крутого поворота занесло на первом льду джип. Абсолютно трезвый водитель не справился с управлением, и когда приехала скорая, рыдал, держа на руках еще теплое тело. Суд Лиза практически не запомнила. Совсем молодому парню дали условный срок — девушка просила об этом, помня мамины наставления о всепрощении.
У нее в душе была странная пустота. Она закончила школу в прошлом году, в институт поступать, естественно, не стала, помогала маме с уборкой и шитьем и бесплатно работала в храме. Теперь ходить в храм стало вроде как незачем, заказы на шитье молодой девочке никто доверять не собирался, да и уборщица на замену маме нашлась быстро. Лиза хотела что-нибудь продать — но в их квартире продавать было нечего, даже обручальное золотое кольцо и сережки, подаренные когда-то отцом, мама давно отнесла в церковь.