Наконец, отчаявшись, я попыталась занять эти пять тысяч. «Я отработаю их, даже если мне ради этого придется бросить работу и трахаться день и ночь», — умоляла я. Некоторые из мужчин, с которыми я встречалась, действительно были состоятельными, но тогда, в самом начале моей карьеры, для меня стало неприятным открытием, что мужик, пользующийся услугами проститутки, не хочет, чтобы она тревожила его личными проблемами, если только он действительно не увлечен ею.
Итак, я провисела на телефоне всю ночь, но помощи нигде не получила.
На следующее утро я была уже на грани истерики, когда обнаружила в записной книжке как раз перед уходом из офиса клочок бумаги с именем Муррея-водителя и его телефоном. Я вспомнила, как он почувствовал инстинктивно, что я занимаюсь проституцией, хотя у меня была легальная дневная работа. Муррей, будучи водителем грузовика, конечно, не был пай-мальчиком, и я подумала, что сейчас самое время позвонить такому крутому парню вместо этих милых, умных, умеющих болтать людей, которые готовы дать сто советов, но не способны помочь делом. Поэтому я позвонила Муррею перед уходом с работы и объяснила, что случилось. Он пообещал, что, если шантажист будет звонить мне вечером в семь, он будет у меня дома в шесть тридцать.
Он велел отложить все встречи и планы, пока дело не будет решено. «Я хочу, чтобы ты была со мной, и это значит, что я будут с тобой, и ты будешь делать то, что я скажу, — вот и все».
Это был приказ, и я пришла домой сразу после пяти часов. У меня была назначена встреча на девять в тот вечер с юристом из Канады — мы решили вместе поужинать, — но я не могла предупредить его. Его рекомендовал мне знакомый стокброкер, к которому я с трудом дозвонилась на Уолл-стрит. Но и он не знал, где найти юриста. У меня просто не было возможности отменить встречу.
До шести я отшивала всех, кто хотел встретиться со мной в тот день, и так нервничала, что буквально рычала на мужчин, звонивших мне. «Оставьте меня в покое; не звоните мне сегодня вечером».
В шесть тридцать ровно Муррей позвонил в мою дверь, Я не встречалась с ним с тех пор, как три недели назад он перевозил мой скарб. Он выглядел очень крутым мужиком с темным, в оспинах, лицом и густыми черными волосами.
Казалось, Муррей тоже нервничает. Он осмотрел мою квартиру, начиная с ванной, где у меня стоял телефон, так что я могла беседовать в ванной. Ему это понравилось, и, осматривая квартиру, Муррей все время говорил: «Ксавиера, я хочу, чтобы ты делала только то, что я тебе скажу. Если что-то произойдет сегодня вечером, мы будем вместе. Только не трусь. Я знаю, что я делаю».
Муррей говорил мне «не трусь», а я действительно боялась и старалась унять нервную дрожь. Мне на самом деле не хотелось никому, даже Маку, укравшему мои снимки, причинять какой-либо вред. Все, что я хотела, — это иметь рядом мужика, когда встречусь с людьми, шантажировавшими меня, кого-то достаточно крутого, чтобы он смог просто смазать им слегка по носу и сказать: «Слушай, ты, гони снимки назад и перестань заниматься этой хреновиной!»
«Ну ладно, — сказал Муррей, — теперь запомни, что, как правило, шантажисты не стараются причинить физический ущерб жертве. Все, что им надо, — это деньги. Когда они позвонят, будешь говорить с ними по телефону из ванной, а я подниму трубку в гостиной. Ты представишь меня своим дядей. Единственным родственником в этой стране. Я представляю твои интересы, понимаешь? У меня есть машина, и, если они захотят встретиться, мы подъедем к ним».
Ровно в семь часов зазвонил телефон. В трубке зазвучал голос того самого парня, который требовал деньги прошлым вечером. Муррей поднял трубку в гостиной, и через открытую дверь я могла наблюдать за ним из ванной. Он тоже нервничал. Я сказала в трубку, что рядом сидит мой дядя и он хотел бы уладить это дело.
Затем Муррей начал переговоры. «Хелло, это мистер Аркштейн, дядя мисс Ксавиеры и ее единственный родственник в США. Я представляю интересы девушки. Мне известно, как это плохо для нее, что вы нашли эти снимки. Я не хочу, чтобы мою племянницу выслали из страны».
Голос Муррея звучал, как у кроткого, встревоженного дядюшки. «Скажите мне, сколько вы хотите, и мы встретимся с вами, — продолжал он. — Надо встретиться сегодня же и закрыть это дело, потому что девушка не спала прошлую ночь, и мне не хочется, чтобы она снова прошла через всю эту нервотрепку».
Наконец мужской голос сказал: «Хорошо. Мы хотим получить пять тысяч долларов. Встретимся у памятника перед входом на кладбище в районе Квинс в восемь часов вечера». На часах уже было начало восьмого.
Муррей согласился, и как только мы повесили трубки, он обратился ко мне: «Ксавиера, принеси-ка мне банку пива. Я должен позвонить кое-куда». Я вышла на кухню, налила стакан и вернулась в тот момент, когда заканчивался разговор, звучавший как набор шифрованных фраз. Он говорил: «Будь готов подобрать с картошкой у монумента на кладбище в Квинс в восемь пятнадцать». Я поняла, что он имел в виду, но страх током прошел через мое тело потому. что это звучало, как гангстерский разговор. Муррей выпил пиво и в десять минут восьмого сказал: «Ну ладно, давай-ка двигать. Машина стоит внизу».
«Что происходит, Муррей?» — спросила я. За окном шел дождь, перемежающийся со снегом, погода была мерзкая. Мне никоим образом не хотелось покидать теплую квартиру. Муррей сказал: «Ксавиера, делай то, что я тебе скажу, и не задавай вопросов. Сейчас мы поедем в сторону Квинс, и по дороге я расскажу кое-что о себе. Захвати с собой зонт».
Я взяла свой зонт-трость. Мы вышли из квартиры. От волнения у меня были потные ладони — такого со мной не было никогда в жизни. Все мое тело взмокло от страшного нервного напряжения, сильнее которого я никогда не испытывала до этого вечера. На улице мы влезли в старую раздолбанную машину.
«Нельзя ли поехать на более надежной машине, Муррей?» — спросила я. Он сказал, что не нужно беспокоиться. Шел проливной дождь, сквозь ветровое стекло мы едва различали дорогу. Не знаю, как Муррей находил нужный путь. И пока мы ехали, он рассказал мне немного о своей жизни.
«Ксавиера, ты должна знать, что я не только шофер. Я занимаюсь также разными другими делами. Уверен, ты слышала о мафии. Хотя я и еврей, я работаю с этими ребятами». У меня начался озноб от этого признания. «Что ты сказал, мафия? — Я почти заорала. — Я не хочу иметь никаких дел с мафией».
Я смотрела фильмы и читала о мафии, ну, как там убивают людей и потом они исчезают с лица земли. И до сих пор тщательно избегала всяких контактов с мафией.
«Я уже отсидел десять лет в тюрьме, — продолжал Муррей спокойно. — Мне сейчас тридцать семь лет. Но я выжил, и сейчас мне могут здорово намылить холку из-за тебя. Но не могу видеть, когда славные девушки вроде тебя попадают в такие передряги».
Он отвел взгляд от лобового стекла и посмотрел на меня в упор. «Я делаю это для тебя, но ты тоже должна сделать одну вещь. Дело, за которое мы взялись, — это не детская забава. Сегодня нас ждет опасная серьезная работа. Ты должна делать каждый момент лишь то, что я тебе скажу, и тогда все будет нормально. Не бойся и делай точно так, как я тебе скажу».
Думаю, что от таких слов у меня глаза полезли на лоб. «Что ты хочешь сказать, Муррей?» — спросила я.
«Повторяю, Ксавиера. Что бы ты ни увидела сегодня — никогда больше об этом не вспоминай. И никогда не упоминай моего имени и не говори никому, что произошло».
Я выглянула из окна автомобиля на мокрую улицу в падающих струях дождя, и меня прошиб холодный пот.
«Муррей, — спросила я после паузы, — почему мы должны встретиться с ними перед входом на кладбище в Квинс, ведь это, наверно, самое жуткое в мире место, особенно в такой мрачный вечер?» Муррей посмотрел на меня, как на глупого несмышленыша. «Ксавиера, — сказал он, — что за дурость. Ты что думаешь, они собираются встретиться с тобой перед входом в магазин Сакса на Пятой авеню или «Максвелле Плам»? Они хотят встретиться с нами там, где не будет свидетелей».
В пятнадцать минут девятого Муррей остановился перед входом на кладбище. Рядом проходил хайвей, по которому мчались одна за другой машины. Справа от нас стоял монумент, и около него под арочной крышей небольшой тупичок, может быть, около пяти метров длиной.
Никаких других припаркованных машин вокруг не было видно. «Муррей, — сказала я. — Все это туфта. Уже четверть девятого, а их все еще нет», Я страшно хотела домой, пока не произошло что-нибудь ужасное.
Муррей свирепо посмотрел на меня. «Делай, как тебе сказано. Садись на заднее сиденье и заткнись. И бога ради, не трясись ты так, вроде пичужки, которая вот-вот замерзнет до смерти».
Мне не оставалось ничего другого, как взять мой зонт с острым концом — мое единственное оружие в тот вечер — и перелезть на заднее сиденье машины. Но ничего не происходило. Мы наблюдали за машинами, проезжавшими мимо, и ни одна из них не остановилась А дождь продолжал моросить, и я замерзала все больше. Муррей курил сигарету за сигаретой, и было заметно, как он все сильнее нервничал. Он открыл окно, и за ним почти ничего не было видно.
Затем медленно, словно из ниоткуда, приблизилась сзади машина с включенными фарами. «Муррей, они здесь», — прошептала я. Оглянувшись, я увидела через заднее стекло автомобиля двух мужчин, сидящих на переднем сиденье автомобиля. «Муррей, это нечестно, — сказала я. — Мы договаривались о встрече только с одним».
«Не волнуйся, не волнуйся», — успокаивающе забормотал Муррей. Автомашина подъехала к нам, потом проехала мимо. Мы видели, как двое незнакомцев осматривали оттуда нашу машину, чтобы определить, сколько человек находится там. Они проехали еще немного и остановились примерно в четырех корпусах впереди. Эти двое зажгли сигареты и закурили. Затем один из них вышел из машины и подошел вплотную. При свете уличных фонарей было видно, что он одет в белую ветровку и джинсы. У него были длинные белесые прямые волосы и четырехдневная щетина. Это был, определенно, тот самый панк, и его внешность абсолютно точно соответствовала описанию того малого, подложившего письмо под дверь. Он постучал в стекло машины около Муррея, который опустил его и представился: «Эй, я ее дядя».