— А теперь еще секундочку — Дэвид взглянул на металлическую поверхность своих часов, затем чуть отодвинул занавеску и тихо позвал:
— Доктор Генри!
Долговязый человек средних лет, сидевший там, где пятнадцатью минутами раньше сидел Дэвид, вздрогнул и с удивлением оглянулся вокруг. Дэвид улыбнулся во весь рот.
— Я здесь! — Он приложил палец к губам.
Д-р Генри поднялся. Одежда свободно висела на нем, а тонкие седые волосы были тщательно зачесаны таким образом, чтобы скрыть уже наметившуюся лысину.
— Мой дорогой Дэвид, ты уже здесь. А я решил, что ты задерживаешься. Но что случилось?
Лицо Дэвида омрачилось.
— Еще один, — сказал он.
Д-р Генри отодвинул занавес, вошел в кабину, посмотрел на труп и вздрогнул.
— Бог ты мой! Я думаю, — сказал он, снимая очки и задумчиво водя по их стеклам лучом карманного очистителя величиной с тонкий карандаш, прежде чем опять нацепить их на нос, — что нам лучше закрыть ресторан.
Гаспар беззвучно открыл рот, как рыба, глотая воздух. В конце концов он сказал подавленным голосом:
— Закрыть ресторан? Он был открыт всего лишь неделю назад. Это будет для нас катастрофой. Полным разорением!
— О, это всего лишь на час или два. Нам придется унести отсюда тело и проинспектировать вашу кухню. Ведь в любом случае вы захотите, чтобы мы исключили опасность отравления в вашем ресторане? И уж, конечно, я не думаю, что вас устраивает, чтобы все это происходило на глазах ваших клиентов.
— Хорошо, я в таком случае прослежу, чтобы ресторан оказался в полном вашем распоряжении, но мне нужен час, чтобы закончили обед те, кто еще сидят за столиками. Я надеюсь, что этот случай не станет достоянием масс и в газетах ничего не появится.
— Могу вас заверить, этого можете не опасаться. Морщинистое лицо д-ра Генри было встревоженным.
— Дэвид, тебе не трудно будет позвонить в Зал Совета и попросить, чтобы соединили с Конвеем? В подобных случаях мы должны соблюдать определенную процедуру. Он знает, что нужно делать.
— Скажите, а я должен здесь оставаться? — внезапно заговорил Форстер. — Я очень плохо себя чувствую.
— Кто это, Дэвид? — спросил д-р Генри.
— Его имя Форстер, он обедал вместе с умершим.
— A-а! Тогда я боюсь, мистер Форстер, что вам придется плохо себя чувствовать именно здесь.
Пустой ресторан был холоден и чем-то даже неприятен… Прибывшие молчаливые сотрудники разошлись по помещению. Быстро со знанием дела они обследовали кухню атом за атомом. Теперь здесь оставались только д-р Генри и Дэвид Старр. Света не было, а трехмерные телевизоры на каждом столе напоминали обычные стеклянные кубы. Д-р Генри покачал головой.
— Мы ничего не узнаем. У меня был уже опыт в делах подобного рода. Мне очень жаль, Дэвид. Совсем не так хотел я отпраздновать твое назначение.
— Ну, для этого у нас будет куча времени впереди. В своих письмах вы много раз упоминали об этих случаях с отравлением, поэтому я был вполне подготовлен к тому, что произошло. Тем не менее, я не предполагал, что все это держится в такой строжайшей тайне. Если бы я только знал, что это необходимо, я вел бы себя с еще большей осторожностью.
— Нет. Это не обязательно. Мы не можем скрывать эти неприятности до бесконечности. Понемногу слухи начинают просачиваться. Люди видят, как другие умирают во время еды. Это плохо и будет еще хуже с каждым днем. Ну ладно, поговорим об этом завтра, когда увидимся с Конвеем.
— Подождите!
Дэвид пристально посмотрел ему в глаза.
— Что-то беспокоит вас куда больше, чем смерть одного человека или даже тысячи человек. Что-то, чего я не знаю?
Д-р Генри вздохнул.
— Боюсь, Дэвид, что Земля находится в большой опасности. Многие члены Совета не верят в это, и даже сам Конвей убежден только наполовину, но я уверен, что это предполагаемое пищевое отравление на самом деле умная и очень жестокая попытка захватить контроль над экономикой Земли и ее правительством. И до сих пор даже и намека нет, кто скрывается за всем этим и каким образом отравляют пищу. Совет Науки полностью беспомощен.
Гектор Конвей, председатель Совета Науки, стоял у окна своей квартиры, расположенной на самом верху Башни Совета, изящного сооружения на северной окраине Международного Города. Город начал сверкать огнями в ранних сумерках. Вскоре заструятся белые реки света вдоль тротуаров. В зданиях зажгутся окна, сверкая, как драгоценные камни. Из его окна по самому центру были видны залы Конгресса и Исполнительной Комиссии. Он находился один в квартире, автоматический замок которой был приспособлен лишь для отпечатков пальцев д-ра Генри. Он почувствовал, как напряжение начинает постепенно оставлять его. Дэвид Старр, так внезапно, словно по волшебству, повзрослевший и уже получивший свое первое назначение в качестве члена Совета Науки, скоро будет здесь. Он ждал его как собственного сына. В определенном смысле так оно и было. Дэвид Старр был его сыном, его и Августаса Генри. Сначала их было трое: он сам, Августас Генри и Лауренс Старр. Как хорошо он помнил Лауренса Старра! Втроем они окончили школу, втроем их признали годными для Совета Науки, вместе они проводили свои первые исследования. А затем Лауренса Старра повысили. Этого следовало ожидать — он был самым одаренным среди них. Лауренс получил под свое начало станцию на Венере, и впервые они исполняли это задание не все вместе. Он отправился туда вместе с женой и ребенком. Жену звали Барбара. Прелестная Барбара Старр! Ни Генри, ни он так и не женились, потому что ни одна из встречавшихся на их пути женщин не могла сравниться с Барбарой. Когда Дэвид родился, он всегда видел перед собой людей, которых называл дядя Августас и дядя Гектор, и порой ребенок терялся до такой степени, что называл своего отца дядя Лауренс. А затем по пути на Венеру они подверглись нападению пиратских кораблей. Это была самая настоящая бойня. Пираты не брали пленников, и более сотни людей погибли за какие-то два часа. Среди них были Лауренс и Барбара.
Конвей никогда не забудет этого дня, точной минуты, когда новости достигли башни Совета Науки. Патрульные звездолеты вылетели в космос, выслеживая пиратов: они атаковали их базу на астероидах с беспрецедентной яростью. Удалось ли им уничтожить тех негодяев, которые напали на звездолет, идущий на Венеру, никто не мог сказать, но с этого момента могущество пиратов было сломлено. А патрульные звездолеты обнаружили еще кое-что: небольшую спасательную лодку, путешествующую по вычисленной орбите между Венерой и Землей, автоматическое радио которой беспрерывно посылало призыв о помощи. Внутри нее находился лишь один ребенок. Испуганный, одинокий четырехлетний мальчик, который несколько дней был один, изредка повторял одну и ту же фразу:
— Мама сказала, чтобы я не плакал.
Это был Дэвид Старр. Его рассказ, то, что он видел глазами ребенка, был путан, но интерпретировать его не составило труда. Конвей и сейчас еще видел перед глазами картину последних минут взятого на абордаж звездолета: Лауренса Старра, умирающего в рубке управления, пиратов, ломящихся внутрь. Барбару с бластером в руке, отчаянно запихивающую Дэвида в спасательную лодку, пытающуюся поставить на панели управления режим автоматического полета и нажимающую кнопку, позволяющую лодке вылететь в космос. А что потом? Пока она была в силах, она наверняка использовала бластер против врага, а когда это стало невозможным, повернула его дуло против себя. Когда Конвей думал об этом, у него начинало ломить все тело, и вновь он жалел, что ему не разрешили отправиться в патрульных звездолетах, чтобы собственными руками превратить пещеры астероидов в атомную пыль. Но члены Совета Науки сказали ему, что он слишком ценен для того, чтобы участвовать в обычных полицейских операциях, поэтому он остался дома и читал бюллетени, которые передавались прямо на его проектор. Он и Августас Генри усыновили Дэвида Старра и постарались сделать все, чтобы стереть из памяти ребенка его ужасные воспоминания о космосе. Они были для него отцом и матерью, лично следили за его обучением, готовили с одной мыслью: сделать из него человека, каким был когда-то Лауренс Старр. И он превзошел их ожидания. Ростом он был с отца, чуть выше шести футов, его тело было прекрасно натренировано — это был атлет со стальной мускулатурой и великолепной реакцией, он обладал крепкими нервами, острым и ясным умом первоклассного ученого. В его вьющихся каштановых волосах и спокойных больших карих глазах, в небольшой ямочке на подбородке, которая- исчезала, когда он улыбался, было что-то, напоминавшее Барбару. Он окончил Академию, оставив за собой мертвую пыль старых рекордов, как на спортивных площадках, так и в школьных классах.
Конвей был встревожен.
— Это неестественно, Августас. Он превосходит своего отца. И Генри, который не любил разговаривать попусту, пыхтел трубкой и с гордостью улыбался.
— Мне очень неприятно говорить это, — продолжал Конвей, — потому что ты будешь смеяться надо мной, но все-таки в этом есть что-то ненормальное. Вспомни, что ребенок целых два дня оставался в космосе, защищенный от солнечной радиации лишь тонким корпусом спасательной лодки. Он был всего лишь в семидесяти миллионах миль от солнца в период максимальной солнечной активности.
— Все, что ты сейчас сказал, означает только одно, — ответил Генри, — а именно, что Дэвид должен был сгореть дотла.
— Ну, не знаю, не знаю, — пробормотал Конвей. — Действие радиации на живую ткань — на человеческую живую ткань — имеет свои загадки.
— Вполне естественно, это ведь не та область, в которой проводится множество экспериментов.
Дэвид окончил колледж с самыми высокими из возможных оценок. Он успел при этом написать самостоятельную и оригинальную работу по биофизике на уровне выпускника университета. Он был самым молодым за всю историю, получившим полное членство в Совете Науки.
Для Конвея все это было утратой. Четырьмя годами раньше его избрали Председателем Совета. Это была честь, за которую он не пожалел бы жизни, и тем не менее он знал, что если бы Лауренс Старр остался в живых, то избрали бы его, Старра. Конвей потерял всякий контакт с Дэвидом, за исключением разве что случайного, потому что пост Председателя, иными словами Главного Советника, требовал, чтобы всю жизнь он посвятил изучению проблемы Галактики. Даже на выпускных экзаменах он видел Дэвида только издали. За последние четыре года он от силы раза четыре с ним разговаривал. Поэтому се