– Какую?
– Действительно, – читал он с экрана телефона. – Майя Герзмава – народная артистка Абхазии и Адыгеи. Королева… так-так-так… Выдающаяся танцовщица Кавказа ХХ века…
– Какая прелесть! – восторгалась Фьяметта. – Лизочка! Женя! Подите сюда, дети!
Маруся осталась сидеть за соседним столом и наблюдать за родителями.
– Посмотрите, дети! Эта тетя, – Истомина протянула руку в сторону дымящей Майи, – артистка. Великая балерина Кавказа!
– Я не балерина! – осадила ее Майя. – И нечего в меня пальцем тыкать! Стыдно сказать: народная артистка Советского Союза! Ничего теперь нет. Даже мужа, и то нет. Никто не знает! Никому не нужна!
– Ну, это вы зря, Майя. Вас же зовут в Сухум преподавать. О вас помнят! – заспорила с ней Мальцева. – Вы сами уезжать не хотите.
– Не могу, Томочка, – с готовностью согласилась Герзмава. – Это дурацкое кафе держит. Если бы не память об Алике…
Майя кивнула головой на вывеску, где был изображен танцующий мужчина в черкеске и барашковой шапке.
– Алик? – переспросил Истомин.
– Алик, – подтвердила Майя и отвернулась в сторону.
– Помянем, – предложил Костя, и Тамара поняла, что пора уводить мужа. Но увести удалось только детей.
По дороге в пансионат Фьяметта пыталась вести светскую беседу и изображать из себя свободомыслящую особу, с легкостью выдавшую мужу карт-бланш на целую ночь. Избранная роль была для нее явно тяжеловата, но Фьяметта пыталась играть ее с удивительным достоинством: не бранила Истомина, не срывалась на детей, не жаловалась Тамаре.
«Привыкла, что ли?» – думала про себя Мальцева и не сводила глаз с женщины, ожидая спонтанных реакций. А их не было! Тамара не на шутку разволновалась и сделала шаг первой.
– Оксана, вы давно с Костей женаты?
– Давно, – непривычно кратко отвечала Истомина.
– А…
– Вы хотите спросить, давно ли он пьет?
– Нет, – Мальцева пыталась спорить с очевидным.
– Пьет он… всю жизнь!
Тамара промолчала.
– А у нас трое детей: Лиза, Женя, Ира. Ире – двадцать два.
Мальцева уловила ритм беседы и поняла, что никакой необходимости в том, чтобы задавать встречные вопросы, не было и нет. Фьяметта сама прекрасно с этим справляется, и ее, Мальцевой, присутствие исключительно формально. Не случайно Истомина перебегала с одной стороны монастырской тропы на другую, одновременно выступая и истцом, и ответчиком.
– Мама, – возмутился Женя, – ну что ты все время бегаешь и толкаешься?!
– А? – не услышала вопроса Фьяметта.
– Все время, – жаловался такой же кудрявый, как отец, подросток. – То в одну сторону, то в другую. Вот посмотри, Лизку от тебя уже укачало.
И действительно, Оля-Лиза вечером была до странности миролюбиво настроена. Скорой смерти она пообещала только родителям, а новых знакомых почему-то тактично обошла стороной. За весь вечер юная Ванга не отдала ни одного приказания и молча смотрела на Виктора влюбленными глазами, отчего Тамаре стало не по себе. Тоже понятно почему: того и гляди пожелает доброго сна. На веки вечные.
Машка весь вечер томилась то ли от ревности, то ли от скуки. Периодически девочка заявляла о своих правах то на мать, то на отца, то на звание постоянного клиента кафе «У Алика». Похоже, с отъездом кубанцев, а точнее – Гены, интерес к морю и, значит, смысл отдыха был утрачен. Маруся считала дни до отъезда и периодически напоминала родителям о том, что осталось четыре, три, два дня и пора, пора покупать гостинцы тем, кто остался без моря, без гор и без кишечной палочки в животе. Для этого она составила список, куда деловито вносила комментарии – «круж», что означало кружка с видами Абхазии, «фень» – какая-то побрякушка либо на руку, либо на ногу, либо куда получится, «ч.д.» – чай дедам и еще кому не достанется ничего другого. Тамара тайком подглядывала в этот список, но половины в нем разобрать не могла, поэтому головы над этими безумными «круж», «фень», «ч.д.» и проч. не ломала. Вот и сейчас, поднимаясь по монастырской тропе к пансионату, Машка была занята сложными арифметическими подсчетами и проверкой статданных. Ни Фьяметта, ни Оля-Лиза ее особенно-то и не интересовали. Разве только Женька, но и тот дурак, естественно. Кем же ему быть? Этому кудрявому брату мерзкой девочки!
А маленькая и беленькая совсем уже съежилась от усталости и жалобно захныкала.
– Спать хочет, – догадалась Тамара и окликнула Истомину: – Оксана, Лизавета ваша того и гляди упадет.
– Да, – пискнула маленькая и беленькая и протянула ручки к матери.
– На ручки? – переспросила Фьяметта, а Машка язвительно про себя отметила:
– Можно и на головку!
– На ручки! – согласилась Оля-Лиза и присела на корточки.
– А может, ножками? – не теряла надежды ее мать.
– Не-е-ет, – захныкала девочка. – Оля устала. Оля хочет спать.
– Чуть-чуть осталось, – поддержала товарища Тамара. – Совсем чуть-чуть, и скоро калитка.
– Нет, – строго заявила младшая Истомина и села на не остывшие еще камни.
– Да ладно еще! – возмутилась Машка, исходя из собственного опыта. – Пойдемте. Испугается – прибежит.
Фьяметта укоризненно посмотрела на Марусю, отчего Тамаре стало стыдно. В дочерней фразе она услышала отголоски знакомых формул: «Каждый – кузнец своего счастья», «Хочешь быть счастливым? Будь им!», «Позаботься о себе» и др. Одернуть дочь она не решилась, предположив, что от усталости Машка может не удержать позиций и заявить во всеуслышание роковое: «Ты же говорила?!»
Истомина опустилась на корточки рядом с дочерью и погладила ее по голове.
– Давай, Лизунчик. Мама возьмет тебя на ручки.
Девочка высокомерно откинула головку и тут же обмякла. Фьяметта, кряхтя, поднялась и попыталась придать своей ноше максимально комфортное положение.
– Давай уже! – выступил из темноты Женька, предпочитающий держаться от этих баб в отдалении. Относительном, конечно, но все-таки.
– Что ты! – зашипела его мать.
– Ничего! – в ответ раздалось такое же шипение. – Давай.
– Правда, Оксана, позвольте Жене вам помочь, – встряла Тамара в семейную перепалку.
– Скажите ей! – потребовал сатисфакции подросток. – Не женское это дело.
– Не женское… – то ли спросила, то ли подтвердила Мальцева слова Жени Истомина.
– Долго еще?! – возмутилась Машка и этим внесла свою лепту, после чего Фьяметта сдалась, а Женька взвалил сестру себе на плечи и стремительно зашагал вверх.
Тамара тут же вспомнила брюзжащего при подъеме супруга и искренно посочувствовала мальчишке. А еще… Ей было стыдно признаться в этом, но она позавидовала Оксане Истоминой, шут его знает, как ее там по батюшке. Позавидовала матери троих детей уже хотя бы потому, что среди этих трех рос мужчина, снисходительно глядевший на особ противоположного пола и точно знающий, что без него они пропадут.
– Ма-а-ам, – пристроилась Маруся к материнскому боку. – Ты видела?
– Что?
– Ну это… Как Женя взял ее и понес.
– Видела.
– Ма-ам, – тревожно протянула Машка, видимо решая для себя какой-то важный вопрос, – а меня папа так носил?
– На плечах? – уточнила женщина.
– На себе.
– Носил, дорогая. Причем с удовольствием и лет до трех. Пока ты не завопила, что «сама-а-а!».
– А сейчас? – никак не унималась Маруся. – Сейчас бы понес?
Тамара остереглась спрашивать, на каком это основании нужно тащить в гору на собственных закорках десятилетнюю девицу, и потому залихватски ответила:
– Конечно, понес бы.
– Ну ведь тяжело? – иезуитски подсказала девочка.
– Тяжело. Но тебя бы твой папа понес, – ответила Мальцева, про себя завершая фразу: «Правда, неизвестно, донес бы или нет».
Ирония в данном разговоре была абсолютно неуместна, и Тамара это прекрасно понимала, поэтому на всякий случай решила собственную дочь заякорить, прочитав ей лекцию о том, что должен делать настоящий мужчина. Для пущей убедительности женщина привела в пример подвиг Жени Истомина. На что Машка, сузив глаза, прошипела:
– Все равно дурак!
К моменту, когда компания добралась до пансионата, разразилась гроза, отчего Оля-Лиза проснулась, Маруся взвизгнула, а Майя Герзмава все-таки решила закрыть свое знаменитое кафе, о чем и сообщила последним посетителям.
Истомин порылся в карманах, выгреб скомканные бумажки, гремящую мелочь и пригрозил товарищу:
– Я угощаю!
Угощались на пляже, под огромным навесом, сидя на деревянных лежаках. Грохотала галька, растревоженная потоками воды. Над берегом стоял гул, и мужчинам приходилось кричать, чтобы быть услышанными друг другом.
– Мы не одни! – орал Костя и тыкал пальцем в содрогающуюся от порывов ветра палатку.
– Дикари! – соглашался Мальцев и протягивал другу пластиковый стаканчик.
Вода смешивалась с вином, море – с небом, жизнь – со сказкой. Вот оно счастье!
К пансионату товарищи поднимались, куртуазно поддерживая друг друга под руку. Останавливались через каждые пять минут трудного пути, чтобы сказать последнее: «Искренне рад». Называли друг друга братьями, хлопали по спине и жали руки. На середине дороги устали, решили сделать перекур и обнаружили, что сигареты промокли, а вместе с ними промокла одежда. Грозили небу пальцем и снова трогались в путь. И так – до дверей пансионата.
В холле Истомина поджидала Фьяметта, Тамара, по ее уверениям, уже крепко спала, как и положено нормальным женам. Виктору стало грустно от внезапно нагрянувшего одиночества, и он произнес последнее «Искренне рад» и протянул руку для последнего рукопожатия.
На звуки, доносившиеся из холла, вышла дремавшая в пансионатском медпункте Зара и, обнаружив мокрого Мальцева, гостеприимно предложила выпить кофе. На ее призыв откликнулся один Истомин, галантно предложив супруге пойти отдохнуть.
– Иди спать, мамочка, – посоветовал он Фьяметте и пятерней пригладил намокшие кудри надо лбом.
– Ну уж, нет! – твердо заявила Оксана и схватила обоих мужчин под руки.
Истомин вежливо высвободился и голосом дьячка затянул: