– И что же происходит потом? – испуганно спрашиваю я.
Если это правда, то мне совсем не хочется, чтобы от меня отказались, хотя я всё ещё ни единому слову не верю.
– Потом ему что-то начинает в тебе не нравиться, – с болью шепчет ребёнок. – Как работает твой мозг, что-то в нервной системе недостаточно совершенно, какие-то огрехи собственной его работы – в этом никогда не бывает нашей вины. Или просто ты что-то вспоминаешь…
По коже пробегает холодная дрожь. Я невольно сглатываю тугой ком страха. В голове всплывают такие важные когда-то слова: «Не вспоминай». Те образы, что посетили меня в операционной. И писк кардиографа, который мне никогда не доводилось слышать.
– И п-почему нельзя вспоминать?..
– Потому что ты вспомнишь свои прошлые жизни.
– Прошлые жизни? – поражаюсь я.
– Твой мозг состоит из разных кусочков, – обречённо поясняет он. – Твоё тело, органы, нервная система. И все они когда-то кому-то принадлежали… Тяжело постоянно искать материалы за пределами особняка. Куда проще пересобирать из нас. Неудачных экспериментов.
Темнеет в глазах, а тело вдруг словно наполняется мягкой марлей. Я обессиленно хватаюсь за стенку. Выходит, вот эти руки, эти ноги, глаза, которыми я смотрю на мир, когда-то тоже вот так вот… сидели здесь, под замком? Кому они принадлежали? Что пережили мои предшественники? Из кого меня собрали? И если… А что, если те части, что тогда привёз доктор, нужны для нового? Если меня скоро… заменят?
– Какой твой номер? – тихо спрашивает голос, выдёргивая меня из мыслей.
– Номер? Какой номер?
– Ты не можешь не знать. Вспомни свой самый первый день.
«Номер шестьдесят четыре. День первый. Динамика нормальная».
– Шестьдесят… четвёртый? – побелевшими губами произношу я.
– Ох, – печалится он, – должно быть, ты почти совершенство. Я сороковой. Жаль, что мы познакомились вот так…
– А почему тебя держат здесь? – спрашиваю я.
– Чтобы выяснить, как скоро я умру, – с глухим отчаянием отвечает ребёнок. – На мне он проверил свою первую теорию бессмертия. И ни он, ни даже я не знаю, как много времени потребуется… И ед-единственное… – он снова заходится в рыданиях, – единственное, о чём я молю каждый д-день… Чтобы всё это прекратилось!
Какой кошмар! Никто не должен так мучиться!
– Погоди! – Я с жалостью бросаюсь к двери, смотрю в темноту окошечка. – Я могу чем-то помочь?
– Я слышал… Я слышал, что у тебя есть ключи? – со слабой надеждой отзывается ребёнок. – Я знаю этот звук. Это ключи Марии? Правда ведь?
– Да, – горячо киваю я.
– Тогда ты можешь меня выпустить. Я клянусь, я никакого вреда никому не причиню! – всхлипывает он. – Я просто убегу. Убегу отсюда в лес! Как можно дальше! Это единственное моё желание. Выбраться из этого пр-роклятого дома!
– Да-да! Сейчас!
Я начинаю перебирать ключи. Где-то на границе сознания ещё мечутся мысли, что этого делать не стоит, меня ведь предупреждали. Но и просто уйти я не могу, будет слишком жестоко даже не попробовать.
– Подошёл! – радостно кричу я, проворачивая ключ в невероятно тугом замке.
Дверь открывается – и я даже не успеваю ничего понять. Я вдруг чувствую, как больно падаю на пол, стукаясь спиной так, что из глаз выбивает слёзы, и прямо передо мной выныривает чьё-то белое лицо с красными глазами. Я испуганно закрываюсь руками, а это тощее существо нависает сверху, впиваясь зубами в моё предплечье – настолько больно, что я даже крикнуть не могу, только сиплю, пытаясь вырваться, отчего становится лишь больнее.
– Фу! – Вдруг ребёнок выпускает меня из зубов и брезгливо отплёвывается, вытирая рот рукой. – Чем он тебя пичкает?! Это даже не кровь! Ну и мерзость!
Я ошарашенно смотрю на этого мальчика, и перед глазами всё плывёт от слёз. Он малость выше меня, но очень худой, со спутанными волосами, в старой, похожей на мою, но испорченной одежде, которая болтается на нём, как на швабре. Больше напоминает призрака, чем ребёнка. И даже я понимаю, что от него дурно пахнет болезнью, слабостью и чем-то очень неестественным, в его виде пугающе мало человеческого, хотя на коже почти нет шрамов.
– В-встань с меня, п-пожалуйста… – робко прошу я, всхлипывая и прижимая к себе раненую руку.
Кажется, это один из лучших жизненных уроков, которые только можно получить: вот уж точно, не доверяй кому попало. Тем более если тебя предупреждали.
Он шатко поднимается, и я вижу, что у него нет одной ноги ниже колена – просто плотно перевязанная штанина, из которой торчит палка от метлы. Я поспешно вскакиваю, пытаясь разглядеть рану на руке: ровнёхонько по форме зубов, ещё чуть-чуть, и от меня бы откусили здоровенный кусок. Из пунктира укуса вытекает бело-жёлтая, немного прозрачная жидкость, которая темнеет со временем. Я смаргиваю слёзы. Мне хочется разрыдаться.
– Зачем ты это сделал?! – испуганно спрашиваю я.
– А как ты думаешь?! Потому что хочу есть! – рычит мальчик, а я не могу оторвать взгляда от его жутких глаз, обведённых тенью впалых глазниц. Он жадно озирается. – А где Мария?
– Думаю, спит. – Я пячусь к стене.
– Ох, значит, к ней не подобраться… – задумчиво отвечает он и тут же требовательно протягивает руку. – Отдай ключи!
Я мотаю головой, прижимая к себе связку, а затем бросаюсь наутёк. И что меня только дёрнуло открыть эту дурацкую дверь?! Бежать! Скорее бежать прочь отсюда! Позади я слышу какой-то слабый грохот, но даже не оборачиваюсь.
Я уже подбегаю к двери первого этажа и хватаюсь за ручку, когда понимаю, что никто за мной не гонится. На секунду я замираю. Оглядываюсь. Странно. Я беру с тумбы ближайшую керосиновую лампу, кое-как зажигаю её трясущимися руками и иду назад по коридору. Осторожно заглядываю за угол. Мальчик лежит на ковре, опершись о стену, и тяжело дышит. Он медленно промаргивается, разлепляет веки – и тут же болезненно отворачивается:
– Ох! Убери свет!
Я ставлю лампу на пол возле себя, за угол стены, и опускаюсь на корточки.
– Что с тобой? – напряжённо спрашиваю я, готовясь, если надо, снова убежать или даже бросить в него керосинку.
– Ха, – измождённо, хрипло посмеивается он. – Недолго мне осталось, а? – Он снова поворачивает ко мне осунувшееся лицо. – Совсем нет сил… Скорее бы всё кончилось. – Едва дыша, он склоняет голову, будто его страшно клонит в сон, потом через силу мотает ею и бьёт себя по щекам. – Ох, не спать… Не спать…
– А… А что с тобой случилось? – спрашиваю я.
– Опыты, вот что! Проверяют мою живучесть. Яды, кровопотери, удушье… А я же почти бессмертный… Сейчас вот голодом морят. Ем что придётся, – едва шепчет он. – Иногда везёт на сверчков. Иногда Мария сжаливается, но её за это сильно ругают. Она хорошая. А я столько раз на неё нападал… Она даже меня выпускала. Ночами, конечно. Днём я не могу. Свет мне делает больно… Или вот. – Он показывает мне свою палку вместо ноги. – Засыпаю, просыпаюсь – отпилили!
– Какой ужас… – Просто не могу поверить. – Неужели доктор об этом знает и ничего не делает?
На всякий случай я смотрю на свою ногу – нет, вроде другая.
– Так это он меня сюда и посадил, неужели ты не понимаешь?! – Мальчик откидывает голову, упираясь затылком в стену. – Сейчас. Подожди. Что-то мне нехорошо, – он сползает чуть ниже, – все силы потратил… И ради чего… Какая гадость…
– Может, я смогу тебе раздобыть немного еды? – осторожно предлагаю я. Теперь не кажется, что он такой уж опасный, скорее жалкий. – Ты ешь то же, что люди?
– В основном мясо, мне нужно много гемоглобина. Но сейчас я бы и полироль съел.
– Давай я принесу тебе что-нибудь мясное? – предлагаю я, потому что не знаю, что такое полироль.
– Правда? – Он сглатывает слюну.
– Хотя погоди. – Я недоверчиво кошусь на него. – А если ты поешь, у тебя появятся силы – и ты нападёшь на меня? Захочешь отобрать ключи? Мне никак нельзя их терять! Или вообще откроешь дверь в крыло, где живёт Мария, и нападёшь на неё?
– Резонно мыслишь, – усмехается мальчик, мрачно глядя на меня. – Хорошо же он потрудился над тобой.
– Ладно, – наконец решаюсь я. – Попробую тебе что-нибудь достать. Но у меня есть условие… Сначала я свяжу тебе руки. – Я подозрительно сощуриваюсь на него: пытаюсь сымитировать суровое выражение доктора.
– Как скажешь. Я на что угодно готов, – тихо отвечает он. – А взамен я расскажу тебе всё, что знаю сам. Быть может, мы окажемся на одной стороне.
Я иду на кухню и тщательно обыскиваю каждый уголок. Наконец в холодильнике находится сырое мясо, кажется, для рагу – я плохо разбираюсь в еде. В прачечной я перебинтовываю свою рану носовым платком, беру верёвку – надеюсь, достаточно крепкую – и возвращаюсь к мальчику. Он обессиленно открывает глаза, щурясь на свет лампы, его взгляд тут же жадно цепляется за миску в моей руке.
– Вначале уговор! – Я быстро отставляю мясо как можно дальше.
Он даже не пытается сопротивляться. Я как умею связываю ему запястья, затягивая узел за узлом, а затем осторожно кормлю его. Он буквально целиком заглатывает куски, едва-едва успевая жевать, будто я могу их отнять.
– Не думал, что доживу до этого момента, – говорит он, пусто глядя перед собой и почти плача, как только тарелка пустеет. – Мне казалось, я так и умру в этой камере. А теперь у меня есть шанс прожить ещё немного… Хотя, конечно, я уже ходячий труп. Да и ты тоже. – Сороковой с мрачным презрением глядит на меня. – Он и от тебя избавится.
– Да почему избавится! – возмущаюсь я. – Доктор сказал, что я – самое особенное существо…
– И мне он так говорил, – перебивает мальчик.
– И ещё он мне подарил свою книгу по анатомии! – горячо спорю я.
– И мне он её дарил, – усмехается сороковой. – Он всем нам её дарит.
– Да? – печалюсь я. – Та самая, красная…
– С золочёным тиснением, – завершает он.
– Этого не может быть! – И тут до меня доходит. – Погоди! Чем докажешь, что не врёшь?
– Если того, что ты сейчас видишь, недостаточно, можешь мне не верить. – Он кое-как поднимается, опершись о стену, и шатко идёт прочь по коридору.