– Эй-эй! Ты куда? – Я следую за ним.
– Искать выход.
– А как же рассказать?
– Поищем выход и расскажу. – Он уверенно ковыляет дальше.
– Тут всё заперто! И на каждом окне решётка!
– Да? – Сороковой останавливается посреди коридора. – Ладно.
И вдруг он бьёт меня ногой-палкой по голеням. Я снова падаю на пол, выронив миску. Она звонко катится к стене, боками ловя слабые отблески. Ладони ноют от удара. Я чувствую, как на лопатку опускается острая палка, и, похоже, сороковой пытается меня проткнуть! Это левая сторона между вторым и пятым ребром! Я вскрикиваю от боли и перекатываюсь, хватая его за лодыжку и дёргая на себя. Сороковой тоже падает. Какое-то время мы боремся, сопя, перекатываясь и стараясь придавить друг друга. Но сил в нём так мало, что даже мне не составляет труда прижать сорокового к полу. Мальчишка буквально весь как из веточек, кажется, я его вот-вот сломаю, и без такой хорошей реакции ничего бы у него не получилось. Хотя кто знает, что было бы, если бы у него были развязаны руки.
– Отдай ключи! Я пр-росто хочу уйти отсюда! – рычит он, пытаясь вырваться, пока я прижимаю его щекой к паласу.
– Там всё равно снаружи забор! И высоченные огромные ворота! Как ты их перелезешь? У меня нет ключа от них! – пытаюсь я хоть как-то его облагоразумить.
На секунду он перестаёт брыкаться.
– Тебя выводили к воротам?!
– Ну да. А тебя нет? – Я чувствую, что он больше не сопротивляется, и выпускаю его, надеясь, что теперь он не попытается проткнуть мне сердце.
– Меня нет. – Сороковой перекатывается на бок, как гусеница, и садится, смотря на меня с каким-то странным выражением лица. – Проклятье! Хотел бы я хоть глазком посмотреть, что там снаружи.
– А почему тебя не выводили?
– Догадайся! – презрительно цедит он. – Я не переношу света.
– А… Ой. – Я опускаю глаза. – И что же ты будешь делать, если сбежишь, как только встанет солнце? Там же повсюду свет!
– Понятия не имею. – Сороковой отворачивается. – Для начала надо сбежать.
– По-моему, делать это без плана дурацкая идея. Слушай, а… А ты вот всё говоришь «все мы». А… А ты видел других?
– Естественно. – Он вскидывает бровь. – Когда меня только создали, доктор ещё держал всех нас в общей палате. Там были я, номер тридцать шесть и тридцать семь. Тридцать восемь быстро усыпили, а что было с тридцать девять, я не знаю – так и не перевели в общую. Тридцать шесть ещё рассказывала о прошлых. Но за это её здорово колотил Николай. С её слов выходило, что мало кто жил хотя бы год. И потом появился сорок один. После этого предыдущие эксперименты я больше не видел. А меня сослали сюда… Вначале за мной следил старик. У него, конечно, поблажек не жди. Много лет прошло, прежде чем его заменила Мария. Хорошая женщина. Я очень просился погулять хотя бы по коридору, чтобы чем-то себя развлечь. Но моё нападение явно подпортило наши отношения, – усмехается он. – Поэтому она придумала, как меня выпускать так, чтобы я не смог её покусать. Она стала открывать дверь ещё засветло, а сама запиралась у себя. Но этого мне хватило, чтобы найти кое-что… Кое-кого. – Он хмуро и пусто смотрит перед собой, голос звучит будто из колодца.
– Кого? – оживляюсь я.
– Мы с ней мечтали сбежать вместе. Но оба были в том состоянии, что это действительно была только мечта. Но сейчас… Сейчас, кажется, у меня впервые появился реальный шанс. – Сороковой решительно смотрит на меня. – Отдай ключи.
Я отодвигаюсь к стене, крепче перехватывая связку.
– Ага, конечно! Ты дважды на меня напал! И я всё ещё тебе не верю. Ни единому слову!
Мальчик закатывает глаза.
– Хорошо, тогда ты пойдёшь со мной. – Он встаёт и толкает меня головой, заставляя идти вперёд. – Лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать.
Вот тут я понимаю: если их будет двое, то с двумя я уже не справлюсь. Срочно надо как-то заставить его вернуться в камеру; врёт он или говорит правду, его нельзя оставлять на свободе. Если всё это ложь, то он просто чокнутый, и тогда я подставлю или себя, или Марию, или нас двоих. Буйный и голодный сумасшедший непременно кого-нибудь искалечит, а может, даже убьёт, и это будет самое очевидное свидетельство, что кто-то из нас из-за жалости или глупости нарушил все запреты.
А если его слова правда, то всё ещё хуже. Я не хочу оказаться на его месте.
– Погоди! – брыкаюсь я.
– Ну что такое? – раздражённо цедит сороковой.
– Я боюсь! – начинаю я выдумывать на ходу. – А если она тоже меня покусает? – Я начинаю потихоньку пятиться и разбалтывать его, чтобы отвлечь внимание.
– Она не сможет! Она обездвижена. – Он раздражённо ковыляет ко мне.
– Обездвижена? Почему? – Я прибиваюсь к стеночке, оценивая траекторию. Мы как раз поравнялись с входом в камеру, как бы мне его так толкнуть одним махом? С ним одним мне должно быть легко справиться.
– Потому что её разобрали! – злобно рычит он.
И в этот момент я резко толкаю его в чёрный проход двери. Слышу, как он грохается на пол, как вскрикивает от удара. Я резко захлопываю дверь и наваливаюсь на неё всем весом, выискивая в неверном свете керосинки нужный ключ.
– Что ты делаешь?! Нет! Умоляю, я больше не хочу сюда возвращаться! – практически срывая голос, орёт сороковой. Я слышу, как он встаёт и начинает отчаянно ломиться в дверь, так что я почти отлетаю от её грозной дрожи. – Не запирай меня! Я больше не буду, клянусь! Клянусь! – Ещё один резкий удар, я слышу какой-то хруст, сороковой кричит. – Пожалуйста, выпусти меня… – плачет он.
– Прости! Прости! – Я нервно звеню ключом в скважине. – Я не могу оставить тебя здесь! Просто не могу! Прости!
Я пячусь от двери, слыша, как он продолжает биться. Я боюсь, что сейчас на этот страшный лязг и рёв прибежит Мария или даже Николай, и мчусь к выходу.
Утром первой приходит мысль, что всё произошедшее – просто сон. Я разлепляю глаза и смотрю на старика, стучащего тростью по железному изножью моей кровати, как у него теперь повелось. Ну конечно, ничего из того, что, как мне кажется, произошло, не могло быть по-настоящему: одноногий дикий мальчик, запертый на первом этаже. Попытка убить меня, какие-то страшные рассказы. Разумеется, всё это сон. Я сажусь, заспанно потирая глаза, и вдруг, словно сквозь толщу воды, проступает ноющая боль в руке.
Холодные мурашки осознания пробегают из горла вглубь живота. Я нервно сглатываю и стараюсь встать так, чтобы не потревожить прокус и не дать старику его заметить. С деревянной спиной заправляю постель и скорее бегу в ванную. Рана выглядит хуже, чем вчера: края опухли, кожа стала горячее, а жуткие углубления до самой гиподермы покрылись странной корочкой, блестящей, сырой и тёмной.
Всё это правда. Всё это произошло.
Мне доводилось видеть иллюстрации увечий в разы хуже моего, в теории я знаю о них всё. Но это первое увечье на мне. И мне совсем не нравится это чувствовать. Хочется содрать его, стереть, прекратить ощущать. Это больно, это чешется, это невозможно игнорировать или забыть. Я вздрагиваю от стука в дверь.
– Чего так долго? – злится Николай, как только я выхожу в палату.
Я неловко опускаю голову, стараясь вести себя как обычно и не дать рукаву задраться ни на дюйм. Так и проходит весь день – с деревянной спиной, поднимающейся температурой и сухостью во рту. Меня такой паникой накрывает при одной мысли о том, что я могу так и сепсиса дождаться, тогда мне точно крышка! Я почёсываю горячую кожу, из укуса сочится желтоватая лимфа. То ли от развивающегося воспаления, то ли от волнения кажется, что всё тело ломит. Но если я попрошу помощи – одной Вселенной известно, что произойдёт. А вдруг и меня сошлют в подвал?! Николай подозрительно косится, но я держусь как можно непринуждённее. Хотя вряд ли от его пронзающего взгляда укрылось, что что-то не в порядке.
Ночью я долго не могу уснуть: тихонько всхлипываю в подушку, глотая солёные слёзы, понимая, что у меня, в общем-то, остались считаные часы до системного воспаления. Уже завтра, возможно, я начну бредить: я отлично знаю клиническую картину, и хуже гноекровия ничего не придумать. И тогда никто мне не поможет. Я настолько явно представляю это в голове, что, засыпая, уже прощаюсь с жизнью, и мне снятся какие-то ужасные, тяжёлые сны про клетку, про сорокового, снится, будто я горю заживо, а доктор снимает показания температуры с печи, где меня жарят. Ну и поделом мне!
Утром я просыпаюсь оттого, что кто-то щупает мой лоб. Я разлепляю глаза и чуть не подскакиваю: старик, склонившись почти к самому моему носу, настороженно пялится на меня огромными жёлтыми глазами. Меня холодный пот прошибает! Николай молча и грубо, будто тряпку, подкидывает меня, щупает пульс, хватает за больную руку, и тут его лицо меняется – нащупал отёк. Он резко задирает пижамный рукав, его выпученные глаза расширяются.
– Что это?.. – тихим шёпотом, который страшнее крика, спрашивает он, и до меня слова доходят как через стетоскоп.
Я так теряюсь, что не могу придумать ничего умнее, чем:
– Мне стало интересно, что у меня вместо крови, – стараюсь я не пересекаться взглядами.
– Ты меня за дурака-то не держи… – Он отшвыривает мою кисть, и не успеваю я ничего понять, как по лицу прилетает звонкая, хлёсткая пощёчина, мучительная, унизительная и до того крепкая, что я заваливаюсь на кровать, будто меня пнули со всей силы.
Я поднимаю влажные глаза на старика, закрывая ладонью саднящую скулу.
– Ты думаешь, это всё шуточки? – Его челюсть трясётся, губы бледные, как кафельная стена. – Думаешь, просто так тебе нельзя туда?.. Что он успел тебе наговорить?..
Я хочу что-то сказать в свою защиту, хочу оправдаться, но вместо слов вырываются только жалкий сиплый вой и заикание, и я всё жмурюсь, боясь, что он снова меня ударит.
– Так он сейчас на свободе?!
Я испуганно мотаю головой, блею бессильное «Н-нет, заперт», чувствуя, как подступают рыдания. Николай меня так давно не бил, что я уже и не помню, как это обидно. Старик нервно жуёт щёки, хмурится, смотрит из стороны в сторону, будто какой-то ответ написан на стенах видимыми только ему чернилами. Наконец он ненадолго уходит и возвращается с судком; вата, бинты, спирт, шприц. Он грубыми, резкими движениями обрабатывает рану, туго перевязывает мою руку, ставит противовоспалительное и антибиотики, и всё молча, без привычного ворчания или укоров, и мне до того страшно и стыдно, что я практически не дышу и совсем не двигаюсь.