ь быстро, но крыльцо особняка неумолимо отдаляется. В первый момент от радостной ажитации аж дыхание спирает, но я тут же понимаю: надо срочно сообразить, как остановить машину, иначе я просто вмажусь в ворота! Я начинаю панически оглядываться, но от нервов идей немного. Что-то сделать с рычагом? Зажать педаль? Выдернуть ключ? Я пытаюсь куда-то повернуть руль – поразительно тугой, – чтобы избежать столкновения с забором. Автомобиль едва слушается. Мне вдруг кажется не такой уж плохой идеей кататься кругами по двору, пока доктор что-нибудь не предпримет, – рано или поздно ведь всё равно заметит. Или топливо кончится. Я давлю на какую-то педаль, но катафалк лишь делает резкий неприятный рывок, и я тут же её отпускаю.
Я помню странно приближающееся дерево, грохот и то, как инерция грубо и топорно – как Геркулес немейского льва палицей – прикладывает мою голову о руль и тут же откидывает назад. Лоб над бровями пронзает чем-то холодным, а затем я чувствую быстро приходящий жар, будто мозг вытащили из морозилки и тут же кинули в кипящую воду. Дыхание выбивает из груди, и я бессмысленно, безуспешно пытаюсь с сипом втянуть воздух сквозь сжатые зубы. Всё плывёт, кружится, уши пронзает из ниоткуда взявшийся звон. Я не могу ни на чём сфокусироваться и чувствую, как что-то липкое и тёплое заливает глаза. Я тяну дрожащие руки ко лбу и нащупываю рассечённую плоть. Рана мокрая и рыхлая. Смотрю на свои измазанные быстро темнеющей жидкостью пальцы. В голове комариным роем зудит паника, всплывают сами собой все вызубренные инструкции при травмах головы и их последствиях. А вдруг я так больше и не восстановлюсь? Вдруг у меня навсегда останутся проблемы с памятью или концентрацией? А вдруг надглазничный нерв повреждён или вообще гематома мозга?!
Не знаю, как долго я так сижу, пытаясь остановить кружащийся мир и угомонить неясный шум, но вдруг слышу, как открывается дверь. Я запоздало поворачиваюсь на звук и вижу белого как простыня доктора. На его руках всё ещё рабочие перчатки, будто он только что выбежал из операционной. Я слышу его нервное, поверхностное дыхание.
– Сколько пальцев? – Он показывает кисть.
– Три, – неуверенно отвечаю я, хотя вижу довольно отчётливо. Но я знаю, что так спрашивают для проверки сознания, а не зрения.
– Хорошо, – кивает он и, взяв меня на руки, вытаскивает из машины.
Мир вокруг опять качается, кожу лижет холодный мартовский воздух. Я оглядываюсь на катафалк: бампер весь скорёжило об ствол, крыло над колесом помялось. А мотор, похоже, сам заглох от удара. Вместе с болью к голове подступает и горячий стыд. И даже кажется, меня вот-вот стошнит, хотя и тошнить нечем.
Я чувствую укус шприца, а за ним – прохладу анестетика, отдающую горечью на корне языка. В голове всё ещё лёгкий туман, и вокруг ламп собираются призрачные ореолы, но по томографии всё в пределах нормы – насколько может быть при средней степени сотрясения. Потихоньку лоб будто исчезает, и это ощущение настолько мне в новинку, что очень хочется его потрогать, убедиться, что он всё ещё на месте.
– Я тебе пристёгиваться говорил? – невозмутимо спрашивает доктор.
Я опечаленно киваю, наблюдая за тем, как полукруглая хирургическая игла безжалостно приближается к коже.
– Не дёргайся. – Он придерживает моё лицо за виски. – Тебе зачем вообще машина была нужна?
– В город съездить, – сникаю я и айкаю, чувствуя, как металл входит в кожу чуть глубже анестезии.
– Зачем? – спрашивает он, сосредоточенно делая стежок. Каждое движение настолько отточено, что я сразу невольно думаю о том, сколько швов пришлось наложить ради подобного мастерства.
– Батон вам привезти, – и теперь, когда я говорю это вслух, затея кажется самой глупой идеей во Вселенной.
– Зачем мне батон? – Доктор сдержанно поднимает брови, обрезая нить.
Я молча повожу плечом. В сущности, я не знаю ничего о батонах, чтобы что-нибудь ответить. А ведь в моменте мысль казалась просто блестящей.
– Ну, вроде его к завтраку едят? – неуверенно предполагаю я.
– Сейчас обед, – тяжело вздыхает доктор, а я опять айкаю, чувствуя, как натягивается нить вместе с толщей эпидермиса.
На самом деле, это не столько больно, сколько неприятно.
– Ну вот и всё, – заканчивает доктор, откладывая инструменты. – У тебя всё быстро заживёт, недели хватит. Серьёзных повреждений мозга нет. – Он уверенно заклеивает мне лоб широким хирургическим пластырем. – Хорошо, что ты не человек.
Я осторожно щупаю мягкую подушечку поверх шва и пытаюсь почувствовать собственную кожу. Действительно, как будто вместо неё поверх черепушки натянут какой-то гуттаперчевый материал. Я перевожу взгляд на доктора. Не знаю даже, что такое я вижу в его взгляде, но раньше там точно этого не было.
– Как в следующий раз захочешь что-нибудь подобное выкинуть, не стесняйся уточнить у меня, насколько это опасно, – тускло просит он, стягивая перчатки.
– А если я захочу какой-нибудь сюрприз…
– Пока что обойдёмся без сюрпризов, – перебивает он. – Поверь, никакой мозг сотрясения не красят.
– А почему вы меня не поругали? – Я подхожу к доктору, когда он сверяет какие-то расчёты, периодически заглядывая в микроскоп.
– Давай точнее. Почему за что не поругал? – Он подкручивает диафрагму микроскопа.
Я на секунду задумываюсь. И правда, поводов за последние недели было хоть отбавляй.
– Ну… вот когда меня зашивали?
– А что я, по-твоему, должен был сказать? – Он чиркает что-то в тетрадь.
Я плюхаюсь на табурет на колёсиках и подкатываюсь ближе. Мне всё ещё тяжеловато привыкнуть к тому, как много мне теперь разрешено, и даже самого доктора я больше не боюсь так, как раньше. Если даже из-за разбитой машины он не злится, значит, всё измеряет какими-то другими категориями, не такими, какими Николай. Я почти лезу ему под руку, пытаясь углядеть на предметном стекле, что он рассматривает: на днях мне делали пункцию бедренной кости сразу в четырёх местах; должно быть, это и есть тот самый препарат.
– Не знаю, вам виднее, – пожимаю я плечами.
– Ну, предположим, я мог сказать: «Хорошо, что не насмерть». – Он отодвигается, уступая мне место у микроскопа, и я тут же припадаю к окуляру, с интересом разглядывая узоры образца: красивые. – Но я всё же очень испугался, – вдруг серьёзно произносит доктор, и ненадолго повисает молчание.
Кажется, только в этот момент я задумываюсь, что для него значило бы, если бы машина успела разогнаться. Моя смерть – его смерть.
– Простите, – пристыженно шепчу я.
– Ну, это ничего. – Он задумчиво складывает руки на груди. – На самом деле, потребуется что-то пострашнее аварии, чтобы тебя убить. – Он успокаивает то ли меня, то ли себя. – Ну-ка скажи, какие клетки ты видишь?
Никогда он не упустит шанса превратить что-то в урок.
– М-м, хондроциты? – Я верчу лампочку микроскопа, но только чтобы посмотреть, как меняется яркость.
– Метафиз! – Он вдруг хлопает себя по лбу, откидываясь на стуле, и я на секунду пугаюсь.
– Метафиз? – удивляюсь я.
Знаю, что это такое – прослойка кости, которая отвечает за рост.
– Дело в остеобластах[21]. – Он поворачивается ко мне. – Под ультрафиолетом в организме естественным путём образуется холекальциферол[22], и он взаимодействует с остеобластами. Потому ты хоть и медленно, но растёшь! – Он выглядит почти разочарованным. – Кому бы вообще в голову пришло искать проблему не в гормонах и гипофизе, а в солнце! Любит оно мне в исследованиях карты путать.
– Значит, я всё-таки вырасту? – Я чуть не падаю.
– А это мы ещё посмотрим. – Он с азартной злобой поднимается с места, открывает ящик и пролистывает тонкие папки, ненадолго погружается в свои мысли. – Да, в теории можно стимулировать нормальный остеогенез, но нам этого не нужно…
– То есть, – повторяю я, раскручиваясь на табуретке, – в теории я могу совсем-совсем вырасти, если буду проводить время на солнце?
– Но ты же не хочешь аномалий. – Он склоняет голову. – Не одни только кости вырастить надо. А это уже совсем другой разговор. – Он смотрит на меня поверх папки. – Нужно всё парентеральное питание менять.
Я заинтересованно подкатываюсь ближе:
– Но всё же я вырасту?
– Тебе так не терпится? – жалостливо хмыкает доктор, но всё же задумывается. – Знаешь, не могу сказать, что это невозможно, но точно не нужно.
Глава 12
Мне нечасто удавалось увидеть доктора не в его рабочей одежде, но сегодня именно такой день.
– А куда вы идёте? – Я бодро увязываюсь за ним, едва поспевая короткими ножками.
Он вполоборота оглядывается на меня через плечо, чуть сбавляя шаг.
– У меня сейчас встреча.
– А мне с вами можно? – загораюсь я.
– Боюсь, что нет, – качает он головой. – Этому человеку лучше о тебе не знать.
– Да? – сникаю я. – А что это за человек?
– Главврач местной больницы. – Доктор складывает какую-то бумажку и прячет в карман жилета.
– Ого! Тоже медик! – прихожу я в восторг. Мне раньше не доводилось видеть медиков извне. – А зачем он придёт?
– Вернуть один старый долг. – Доктор останавливается на полпути. – Впрочем, будет даже неплохо, если ты поймёшь, как здесь всё устроено. Значит, – он в упор смотрит на меня, – хочешь на него взглянуть?
– Очень! – горячо уверяю я.
Доктор оценивающе пробегается взглядом по гостиной, секунду-другую думает, затем подходит к секретеру и приоткрывает дверцу.
– Тогда поиграем в шпионов. Отсюда его и увидишь. – Он пригласительным жестом указывает на тёмную нишу ящика. – Не вылезать, не шуметь… Надеюсь, прочие правила объяснять не нужно?
Я не знаю, что такое шпионы (грибы?), но прихожу в полный восторг от идеи и поспешно заползаю в комод, устраиваясь между старыми вазами и кипами газет. Тут пахнет пылью и бумагой, под боком неприятно колет гипсовый палеонтологический слепок. Доктор прикладывает указательный палец к губам и закрывает за мной дверцу. Я припадаю к щели и задерживаю дыхание.