Через пару минут со стороны двора слышится рёв мотора, и вскоре в проёме проплывает тень Марии. Никогда раньше мне не доводилось слышать дверной звонок, и потому я вначале пугаюсь: очень уж он резкий. Я слышу скрип петель и чьи-то грузные шаги. Наконец в дверях гостиной появляется приземистый и похожий на пингвина человек лет семидесяти:
– Боже мой! – неверяще поправляя очки, вскрикивает он, будто призрака увидел. – Николай?!
– О, нет-нет! – со смехом отмахивается доктор, поднимаясь со своего места, в уголках его глаз собираются лукавые морщинки. – Я его сын. Рад встрече. Михаил Алексеевич, верно?
– Взаимно, взаимно! А как похожи на батюшку! Две капли. А… Простите, как мне к вам обращаться? – Главврач протягивает сухую морщинистую ладонь.
– Виктор. Рад знакомству. – Доктор отвечает крепким рукопожатием.
– Виктор Николаевич! – повторяет старик, кивая сам себе. – А всё же как вы на отца похожи! – Он вразвалочку шаркает за доктором, не отрывая взгляда от его лица. – Будто один человек.
– Ну, один человек, к сожалению, так долго молодым оставаться не может, – посмеивается доктор с характерной искоркой в голосе.
– У меня, кстати, архивные фотографии остались, не хотите как-нибудь зайти посмотреть? – всё суетится гость.
– Как-нибудь зайду. – Доктор вежливо склоняет голову и провожает его до дивана. – Прошу.
– А что же Коля? Где он? – хлопотливо оборачивается Михаил Алексеевич.
– Да. Об этом я тоже хотел поговорить. – Доктор достаёт из кармана жилета листок и протягивает гостю. – Ещё зимой.
Михаил Алексеевич какое-то время дальнозорко рассматривает его на вытянутой руке, затем печально вздыхает:
– Соболезную. Ваш батюшка был врачом от Бога, как по Сократу. И как вы? Должно быть, тяжело, когда приходится это делать самому…
– Ничего, лучше это сделаю я, чем кто-то другой. Прошу, присаживайтесь. – Доктор снова указывает на софу напротив, сам садится в кресло. – Чай? – Он кивает на поднос с дымящимися чашками, и гость благодарно тянется за напитком. – Как ваше здоровье?
– Благодарю, не жалуюсь. – Михаил Алексеевич с кряхтением падает на диван.
– Правда? А зря, проверьте желчный. – Гость растерянно глядит на доктора, явно собираясь что-то возразить, но тот уже продолжает: – Как идут дела в больнице?
– Ой, да всё по-старому. Хотя вот, знаете, в позапрошлом году наконец гастроэнтерологическое открыли. – Михаил Алексеевич отхлёбывает горячего чая, морщится и чуть причмокивает обожжёнными губами.
– Хорошо, очень хорошо. – Доктор тоже тянется за чашкой. – Давно было пора.
– А вы, выходит, ушли в патологоанатомию? – Главврач осторожно дует на чай. – Я, признаться, думал, что в такой династии и сын в нейрохирургию подастся. Не хочу обидеть, но всё ж таки престиж профессии… – озабоченно качает он головой, будто старенькая неваляшка.
– Всё то же, только пациенты спокойные, – усмехается доктор.
– Вот у вас, конечно, всё шуточки. А где работаете сейчас? Не у нас в городе?
– Здесь я проездом, – невозмутимо врёт доктор, пригубливая чай.
– А не хотите остаться? Дом у вашего батюшки отличный. – Михаил Алексеевич окидывает взглядом стены. – У нас устроиться? Конечно, зарплата не вот прям, – он неопределённо вертит кистью в воздухе, – зато почти курортный город. Для здоровья хорошо!
– Нет, спасибо, мне мой морг роднее, – чуть улыбается доктор.
– Ну, моё дело предложить. – Старик вздыхает, приподняв кустистые брови, которые ещё больше роднят его с хохлатым пингвином.
– Что ж… – Доктор отставляет чашку. – Не буду вас долго томить. Я позвал вас не просто так. Помните ли вы о вашем с моим отцом уговоре…
– Уговоре? – как-то испуганно перебивает Михаил Алексеевич.
– Да, – сдержанно кивает доктор, не сводя с него глаз. – Ничего, я вам напомню: примерно тридцать с хвостиком лет назад мой отец спас вашу дочь от запущенного коклюша с осложнением… – явно давит он на эти слова, – давшим нарушение мозгового кровообращения.
– Н-да, конечно, – быстро кивает гость. – Как забыть.
– Тогда вы, должно быть, помните, и на чём вы тогда условились?
– Ох… – Он разводит руками и явно напрягается. – Слушайте, Виктор Николаич, я не хочу оскорбить память вашего отца, но то, что он просил… Вы же понимаете, что сейчас я этого никак не могу?
– Вот как? – щурится доктор. – И почему же?
– Послушайте, это было давно, – не вполне уверенно отвечает Михаил Алексеевич. – Тогда ещё можно было скрыть что-то, но сейчас ведь всё иначе… Все отчётности, никаких поблажек…
– Как жаль, – хмыкает доктор. – Но мне нужны материалы.
– И… И зачем вам такое? – опасливо косится старик, вся его фигура подсобирается и словно оформляется.
– Понимаете, мой отец умер, – печально вздыхает доктор, отводя взгляд. – Но всю свою жизнь – с самого первого дня, как я себя помню, – он посвятил одному делу… Исследованию. – Он хмуро подносит кулак к губам, будто ему больно вспоминать. – Я разбирал его документы. И… – осекается он с убедительной точностью. – Михаил Алексеевич, я надеюсь на ваше понимание. Это важное дело. Мне кажется, душа его не упокоится, пока оно не будет завершено…
От доктора-то слышать что-то про душу!
– И раз он не успел, у меня не остаётся выбора, кроме как принять этот груз на свои плечи. Я себя не прощу, если оставлю дело всей его жизни неоконченным…
– Ох, ну-ну! – Михаил Алексеевич озадаченно тянется к нему, будто хочет похлопать по плечу, но между ними почти пара метров и чайный стол, так что он опускает руку назад на округлое колено. – Ведь вы можете послать запрос в какой-нибудь институт. Там уж наверняка что-нибудь придумают!.. Они и финансированием займутся, грант выдадут, если дело полезное. Однако, если не секрет, для какого такого исследования вам могут потребоваться подобные материалы?..
– Этого я вам пока сказать не могу! – решительно отрезает доктор.
– Почему же? – конфузится старик.
– Я лишь следую последней воле моего несчастного отца. И… понимаете, если бы всё было так просто, я бы и сам направил запрос в институт. Но это слишком экспериментальная теория, вслух такое говорить даже невозможно! Так что позвольте оставить это между мной и отцом. Придёт время, и вы сами всё увидите. Слово моего отца стоило дорого, он всегда выполнял обещанное. Даже если это было невозможно. Надеюсь, что ваше слово тоже имеет вес. – Доктор смотрит на него поверх чашки.
– Знаете, Виктор Николаич, чем больше вы напираете, тем меньше мне нравится этот разговор. – Михаил Алексеевич рассеянно хмурит брови, явно про себя решая, не помутнение ли это рассудка от горя и не замешан ли здесь криминал. – Это и тогда было нехорошо, а сейчас и того хуже. Но и вы должны меня понять; я был в отчаянии! Я бы на что угодно согласился!
– И всё же вы согласились. А раз так, теперь это ваша забота, – отвечает доктор.
– Моя забота? – возмущённо взвизгивает гость и тычет в него пальцем. – Скорее, ваша проблема! Вы хоть понимаете, как это звучит? Уму непостижимо! Зачем вам это вообще? Чем вы с ними занимаетесь?
– Наукой. – Доктор делает небольшую паузу, на протяжении которой они с гостем тяжело смотрят друг на друга. – Значит, это ваш окончательный ответ?
– Разумеется! – уверенно отрезает Михаил Алексеевич. – Ваше счастье, если этот диалог не выйдет дальше этой комнаты!
– Ладно, – как будто даже слишком легко соглашается доктор. – Ну, приятно было с вами повидаться. – Он встаёт, протягивает руку для пожатия, но Михаил Алексеевич демонстративно отказывается.
– Не могу сказать того же, но желаю вам удачи, – презрительно бросает старик и ковыляет к выходу.
– Позвольте проводить, – вежливо предлагает доктор.
В дверях гостиной Михаил Алексеевич раздражённо натягивает пальто на свои покатые плечи, нахлобучивает шляпу и злобно сверкает глазами.
– Хорошей дороги, – любезно желает доктор.
– И вам не хворать. – Главврач исчезает в коридоре.
Когда дверь за ним закрывается, я тихонечко покидаю своё укрытие и выползаю в вестибюль. На цыпочках прохожу к окну и выглядываю на слякотный заросший двор, откуда, чихая дымом выхлопной трубы, съезжает к воротам автомобиль.
– Сегодня не его день. – Смотря вслед красным огонькам фар, доктор хлопает меня по плечу.
– Почему?
Он щурится на пасмурный вечер за окном.
– Потому что долги надо возвращать.
Утро начинается как-то странно. Доктор суетится, бегает по всему дому, со второго этажа почти непрерывно слышен звон стационарного телефона, из открытого окна надрывно кричит клаксон. Я наблюдаю больше издали, потому что доктор лишь сильнее нервничает, если я лезу ему под руку с расспросами, пока он копается в каких-то бумагах и гневно рявкает в трубку. Всё бурчит мне: «Не сейчас, не сейчас!» Вижу, он не на шутку разъярён на того, с кем ругается по телефону. Наконец он наспех одевается, выбегает на улицу и садится в сигналящий снаружи автомобиль. Я спускаюсь на первый этаж и почти целый день провожу у окна, не сводя глаз с ворот. Отвлекаюсь лишь затем, чтобы взглянуть на часы. Время тянется изнуряюще медленно, не быстрее битума в знаменитом эксперименте.
Доктор возвращается только за полночь. Не говоря мне ни слова, он тяжело падает на диван, закрыв глаза рукой, и долго сидит так в полном молчании. Я, стараясь не издать ни звука, опускаюсь рядом на подлокотник. Слышно только, как тикают часы в гостиной. Наконец доктор отнимает ладонь от лица, и мы смотрим друг на друга.
– Что-то случилось? – тихо спрашиваю я, будто боясь спугнуть возникшую тишину.
– Ничего. – Он улыбается, но вымученно, не по-настоящему. – Иди спать.
Ночью я несколько раз просыпаюсь от звука разговоров и чужих, грузных шагов по коридору. Я заспанно поднимаюсь и пытаюсь подсмотреть, кто там с доктором, дёргаю дверь, но та вдруг оказывается заперта. Я хмурюсь, льну ухом к щели, но голосов больше не слышно. Тонкая полосочка света под дверью гаснет, скрипят петли в конце коридо