– А-а, фонарщики и стенографистки, – со знанием дела киваю я.
– Верно. И наши с тобой навыки стали бы перфокартами в мире цифровых носителей. А ведь мы с тобой, быть может, доживём до мира клонов, и он нас вынудит жить по его правилам и забыть о наших взглядах на сознание как на биологию. Вопрос того, во что ты веришь, – это вопрос того, какой мир тебя сформировал. Для тебя ценность – нейробиология сознания, потому что это то, что ты о нём знаешь. Но, по правде говоря, намного важнее то, чего ты не знаешь. Мир – чрезвычайно комплексная система, уходящая вверх, вглубь и вширь. Всего несколько десятилетий назад мы как человечество ещё не мыслили о мире на микроуровнях атомов и клеток. А теперь что он есть для нас? Это совокупность химических элементов? Это атомы? Биология? Физика? Это социология, экономика или политика? – Он внимательно на меня смотрит. – Все эти утверждения верны. Но как охватить все системы разом? И главное – чего ещё мы не знаем? Как изменится наше восприятие с добавлением новой шкалы?
– То есть вы хотите сказать, что мы ещё, быть может, откроем душу? – иронично вздыхаю я.
– Я не верю в существование души, – качает он головой. – Но я бы хотел верить. Если бы я знал о её существовании наверняка, то моя жизнь была бы проще и кончилась бы лет пятьдесят назад. – Доктор оборачивается ко мне, на его губах появляется улыбка. – Я бы не искал бессмертия.
– То есть, – я вглядываюсь в его лицо, – то есть вы боитесь смерти?
– Я боюсь не смерти. А несуществования, – тихо и искренне говорит он.
– Несуществования? Но это же буквально ничего? – поднимаю я брови.
– С прекращением сознания прекращается жизнь. Тебе, быть может, этого не понять, потому что эмпирически ты не знаешь, что такое настоящее несуществование, которое есть у всех людей до их рождения. Потому что у тебя не было рождения и было много прошлых жизней. Пусть ты о них не помнишь, но их помнят твой мозг, нервы, нейроны. Твоё бесстрашие – привилегия бессмертия, – улыбается он.
В номере удивительно много журналов разных лет – видимо, чтобы компенсировать отсутствие телевизора, – и я читаю их до глубокой ночи в свете прикроватного бра. Человеческая жизнь кажется яркой и увлекательной: люди занимаются спортом, рыбачат, носят необычную одежду. А парфюмерия – чем это должны пахнуть «роскошь», «мужественность» или «нежность»? Но в то же время меня поражает, как мало значения, похоже, для людей имеет медицина, о ней вообще ничегошеньки не попадается, кроме единственной донельзя глупой статьи о повышении давления от употребления кофе. И ни словечка о хирургии.
Из-за чтения я опять теряю счёт времени. Теперь я даже по инъекциям снотворного не ориентируюсь: доктор больше их мне не ставит, просто оставляет шприц и ампулу. Говорит, это должно развить мою самостоятельность. Не то чтобы я этому правда радуюсь: я через раз ставлю себе синяки, – но мои уговоры на него вообще мало действуют.
Я складываю журналы назад в тумбу, и взгляд мимоходом скользит по спящей фигуре доктора – всего в паре шагов от меня. Какое-то время я всматриваюсь в его расслабленное лицо, слежу за тем, как размеренно вздымается грудь. И это… странно.
Я тихонечко выпрямляюсь и на носочках подкрадываюсь чуть ближе. Боковой свет кидает резкие фактурные тени от каждой морщинки. Прежде мне никогда не приходилось видеть, как доктор спит или ест. Даже как просто отдыхает. Он мне казался чем-то сродни машине или богам из легенд, как бы наивно это ни звучало. В конце концов, прежде моё сознание считало нас чем-то схожим: создатель и творение. Он и сам говорил, что мы не так-то различны; он сам себе эксперимент. Но вот он лежит здесь, очевидно, во второй стадии медленного сна, и никогда прежде мне не приходилось осознавать его человеком.
А ведь он человек. Всего лишь человек. После смерти Николая и потери нашего дома эта мысль мне удивительно не нравится. Доктор – такая же константа в моей жизни, как то, что Земля вертится вокруг Солнца. Как гравитация, как видимый свет, составляющий зрительный мир. Парадигма и мера вещей. И осознавать, что его постоянство на самом деле фантомно, и что он смертен, как любой другой человек, и что в конечном счёте его жизнь зависит от меня…
Я осторожно отползаю назад, но вдруг сквозь тонкие стены слышу скрип двери и чьи-то шаги. Нет, не чьи-то – той самой девочки, что сегодня толкнула меня на лестнице. Их проворную лёгкость тяжело перепутать с ковылянием старика или разлапистой манерой дальнобойщика из соседней комнаты. Уже за полночь, что она тут делает? Какой-то короткий миг я ещё сомневаюсь, но всё же отпираю дверь и выскальзываю в тёмный коридор.
Пусто. Должно быть, она спустилась на первый этаж? Я иду к лестнице – там внизу, за поворотом горит свет в фойе. Я выглядываю и чуть не сталкиваюсь с девочкой носом. Испуганно отшатываюсь и со всех ног бегу назад.
– Эй! – звонко кричит она вслед. – Эй! Погоди!
Она видела или не видела моё лицо? Лишь бы успеть добежать до номера!
– Знаешь, а это обидно! – разносится её взволнованный голос почти за моей спиной. Я вздрагиваю, и она вдруг выныривает прямо передо мной. В темноте плоховато видно, но у неё огромные глаза и две толстых, как канаты, чёрных косы. Её нос забавно морщится. – Я зову-зову, и ноль внимания! Эка важность!
– Прости, – быстро извиняюсь я, склоняя лицо. – Просто мне… Мне папа запретил разговаривать с незнакомцами! – с облегчением нахожу я объяснение.
– Ну так давай знакомиться! – Она простецки протягивает мне свою розовую ладошку. – Ева! А как тебя зовут?
– Очень приятно. – Я отхожу ещё дальше от света. – М-м… А как бы ты меня назвала?
– Я? Тебя? – Она склоняет голову, щипая себя за подбородок, и обходит меня по кругу, пока я так и пячусь вглубь коридора. – Я бы назвала тебя Одуванчик!
– А это ещё почему? – удивляюсь я.
– Да у тебя волосы как одуванчик… Ой! Тогда и ты меня Евой не зови! Я тогда хочу быть… хочу быть… – крепко задумывается она. – Клеопатрой! – Она зачем-то величаво взмахивает рукой. Люди странные.
– А что за Клеопатра? – растерянно спрашиваю я.
– Что? – хохочет «Клеопатра». – Ты не знаешь?!
Я пристыженно мотаю головой.
– Это великая царица! Последняя правительница Египта! – важно поясняет девочка. – Такая красотка – просто чокнешься! Тебя что, в школе не учили?
– Я на домашнем обучении, – даже не вру я. – Мы мало изучаем историю…
– Ну так вот и запоминай! – смешливо пихает меня «Клеопатра». – Ещё и Цезаря охмурила!
Кто такой Цезарь, я решаю даже не спрашивать.
– Слушай, а ты что здесь делаешь? Ночью? – понижаю я голос.
Ева хитро озирается по сторонам и склоняется ко мне:
– Я ищу призрака!
– Призрака? – смеюсь я. Неужели все люди правда такие глупенькие? – Ты что, не знаешь, что их не существует?
– Тс-с! – злобно шипит она, приставив палец к губам, и снова оглядывается. – Если призрак это услышит, он к тебе ночью заявится и… – Она вдруг осекается, и её лоб прочерчивает задумчивая складка.
– И что?
– И съест тебя! Хотя нет! – опять исправляется она. – Съест твою душу!
– Серьёзно, призраков не существует, – мотаю я головой. – И души никакой нет.
– Пф, души нет! Тебе почём знать? – оскорблённо выпрямляется «Клеопатра».
– Мой папа – врач. И учёный! – хвастаюсь я. – В человеческом теле нет никакого места, где душа могла бы поместиться.
– Вот ты балда! – Она стучит кулаком по голове, затем проводит руками от макушки до ног. – Душа, она везде, во всё-ё-ём теле! Ей и не нужно никакого отдельного места! И если человек умрёт, не завершив какое-то важное дело, то его душа останется бродить у того места, где он умер, – она загадочно понижает голос.
– То есть в этой гостинице кто-то умер? – с любопытством оглядываюсь я.
– Конечно! Десять лет назад тут… тут в… – Она опять осекается, пробегая взглядом по табличкам дверей. – В шестом номере погиб… Погибла женщина! Которая ехала к своим детям, а её тут в ванной убил маньяк! Вот как! С тех пор её призрак бродит по коридорам и молит о встрече с детьми. А шестой номер проклят!
– Так это же наш номер, – важно хмыкаю я.
– Ух ты! Так ты спишь в проклятом но-омере? – протягивает девчонка.
– Никакой он не проклятый, и призраков там нет, – уверенно отрезаю я.
– Ха! Это пока, дурилка! Надо просто дождаться двух часов ночи, – шепчет она осторожно. – Маньяк её убил именно тогда. И вот дождёмся мы двух часов ночи…
– А зачем тебе это? – любопытствую я.
– А тебе что, даже не интересно на неё посмотреть? – возмущается Ева.
Я пожимаю плечами. Кажется, бесполезно её переубеждать, да я и не верю ни единому слову.
– Значит так, нам надо устроить засаду! Призраков невооружённым глазом увидеть невозможно, – со знанием дела заявляет девочка. – Только в зеркало. У тебя есть зеркало? Нет? У меня есть. В общем, надо встать напротив одного зеркала, повернуться к нему спиной и посмотреть в другое так, чтобы образовался зеркальный коридор. И вот тогда, если долго в него смотреть, можно увидеть призрака! Но! – Она строго тыкает меня в грудь. – Ни в коем случае нельзя дать ей коснуться тебя! Иначе она заберёт твою душу!
– Ты же сказала, что она её съест? – конфужусь я.
– Да какая разница, съест, заберёт! – отмахивается «Клеопатра». – Ты-то останешься без души! Так… – она, уперев руки в бока, оглядывается, – нам нужно найти большое зеркало.
– В ванных есть, – предлагаю я. – У тебя в номере есть ванная комната?
– Туда нельзя, у меня там маменька спит! – фыркает Ева и идёт вдоль коридора. – Говоришь, в шестом номере остановились? Так это даже лучше! У тебя в ванной самая сильная энергетика! Это же место убийства! – В предвкушении она вся сжимается.
– Там докт… то есть там же мой папа спит, его тоже нельзя будить, – качаю я головой.
– Слушай, ещё в фойе есть одно! Где этот старикашка сидит! – вспоминает она, направляясь к лестнице.