Вручную! А электричество? Да тут половина проводки сгнила. Если к такой томограф подключить, то и гадать не надо: весь дом сгорит, угольков не останется.
К полуночи, как баня прогрелась, мы пошли смывать с себя корку налипшей за день грязи. Кошмар просто, такой жары мне в жизни чувствовать не приходилось. Весь воздух был белый от пара, даже радуга возле лампочки собралась. И неужели это кому-то нравится: пот градом, дышать тяжело. Мне казалось, я заживо сварюсь. Не знаю уж, отчего доктора это всё так веселило, мне только плакать хотелось! Поливал меня из ковшика, как котёнка в тазу.
Доктор постелил мне в гостиной на полатях, а сам ушёл спать в сени. Но, оказалось, худшее впереди. Матрас просто ужасно воняет чем-то сырым и гнилым, как подвальная земля, и стоит мне закрыть глаза, как за веками мелькают все эти жуки и клопы, которых мы целый день вытравляли дихлофосом, от него уже голова кружиться начала. И мне отчего-то впервые становится иррационально страшно; до этого у моего страха всегда был источник. А здесь мне страшно просто от неуюта, от странного холодка, бегающего по полу, от шуршания в стенах и скрежета под полом. Что видели эти старые стены? Будто мы за пазухой страдающего ревматизмом старика. И, укладываясь спать, я плачу в ужасе оттого, что это действительно теперь мой дом.
Я не столько просыпаюсь, сколько прихожу в сознание. Тело ломит от вчерашнего труда, и неизвестно ещё, как много работы ждёт сегодня. Совсем не дело для хирурга! Из-под одеяла я осоловело таращусь на разбирающего ящики доктора: он то и дело исчезает в коридоре, возвращаясь с новой порцией багажа. Гремят упакованные мензурки, булькают реагенты в канистрах. Все горизонтальные поверхности покрыты коробками.
Утро начинается с того, что к нам заглядывает соседка, – познакомиться. Доктор выходит её встречать, а я пока прячусь за угол. Слышу, как она спрашивает о Николае. Доктор представляется его сыном и сообщает о смерти «отца», на что соседка горестно охает. Она говорит, Николай просил её следить за сохранностью дома, чтобы «ничего не упёрли», мол, она всё равно тут почти круглый год живёт, ей несложно. А взамен он ей кое-какие работы по дому и огороду выполнял. Слышу, ещё она спрашивает обо мне. У неё, оказывается, маленькие внуки есть, и она вчера меня мельком увидела и захотела их со мной познакомить. Доктор ссылается на моё слабое здоровье, говорит, может, позже. Они перебрасываются ещё парой картонных любезностей, и женщина уходит.
– Пирог принесла. – Доктор заходит в дом, растерянно пожимая плечами и показывая мне накрытое фольгой блюдо, от которого ещё веет теплом.
Ставит его на стол, я забираюсь на лавку и принюхиваюсь: а аромат-то хороший. Какой-то сладковатый, мучной и самую каплю кислый. Я приподнимаю краешек фольги и гляжу на румяную корочку.
– А зачем это?
– В знак вежливости люди так обычно делают – угощают съестным. – Доктор опирается о дверной косяк. – Точно не желаешь познакомиться с соседскими детьми? Если так – ты скажи. Я тебя не ограничиваю.
В памяти тут же всплывают все фантастичные речи Евы, её непонятная угадайка и насмешки ребят на пляже. Я брезгливо морщусь. Кажется, они все какие-то глупенькие, зашоренные, верят во всякую чушь, предупреждений не слушают…
– Да мне же всё равно с ними будет неинтересно.
Доктор улыбается, но ничего не отвечает.
– Вы будете его есть, да? – любопытствую я, снова тыкая в корочку пирога.
– Невежливо будет отказаться, – вздыхает доктор, выпрямляясь и разминая поясницу. – Я сейчас в город за покупками. Что-нибудь хочешь?
Я издаю лишь какое-то бессильное, неуверенное «мх-э», но потом с губ вдруг против воли срывается:
– Я хочу домой.
Доктор застывает в дверях.
– Хочешь домой? – изумлённо переспрашивает он.
– Да.
– Ты про особняк на побережье?
Я утвердительно мычу, чувствуя, как непрошеная влага сама собой копится в глазах.
– Мы его сожгли. Его больше нет, – глухо говорит доктор.
– Я знаю! И это всё из-за вас! – неожиданно зло выкрикиваю я и тут же испуганно утыкаюсь в колени, пряча лицо. Хочется сжаться в атом, в электрон, в кварк.
Ну ещё бы мне не знать, он сам дал мне спичку! Но… оттого, что мы последствий пожара не видели, сам особняк для меня всё ещё существует. Такой же реальный, в мельчайших деталях, во всём своём холодном великолепии. Больше чем просто дом. Я даже слов таких не знаю, чтобы передать, чем были для меня эти три этажа.
Лавка рядом прогибается от веса доктора. Спиной ощущаю, как тяжёлым одеялом опускается на меня его взгляд.
– Со временем ко всему привыкаешь. И к этому дому привыкнешь. Не сейчас, но скоро, – уверенно начинает он. – Мы только приехали и не успели ещё сделать этот чужой дом своим. Быть может, ты его полюбишь даже больше прежнего. Но, знаешь, – продолжает он медленнее, глуше, – как бы это ни звучало для тебя сейчас, ничто не вечно. А ты будешь жить долго… Тебе придётся расставаться со многим. И придётся примириться с мыслью, что мир вокруг постоянно будет меняться.
Жгучий перец подступает к носоглотке и жжёт глаза. Мне хочется поспорить, хочется возразить всему миру с этим его дурацким порядком!
– Я не хочу! Почему всё обязательно должно меняться?! – злобно всхлипываю я.
– Будет ещё много неожиданностей, – продолжает доктор, положив локти на колени и мрачно глядя в пол. – Приятных и не очень. И не ко всем мы будем готовы. Когда умерли мои родные, я тоже не был готов к этим переменам. Я тогда весь мир ненавидел. Совсем как ты сейчас. Но если бы не та ненависть, если бы я как следует не разозлился, меня бы здесь не было… И я не создал бы тебя. Хорошо это или плохо? – пожимает он плечами. – Спроси ты меня об этом в день Платошиной смерти, я бы сказал, что хуже перемен ничего нет. А сейчас я счастлив. Я сделал то, чего и вообразить не мог. На что, думал, никто не способен. Посмеялся в лицо природе: человек смертен – это факт? Уже нет. Перемены не хорошие и не плохие, они просто есть. И в твоих силах ими правильно воспользоваться. Быть может, если ты сейчас разозлишься, ты тоже придумаешь что-то невероятное.
Доктор мягко улыбается. И мне уже хочется злиться чуть меньше.
– А ещё знаешь, быть может, на самом деле не меняется ничего. Быть может, всё идёт по накатанной с начала времён. И ещё миллиарды лет назад в самих субатомных частицах были заложены мы с тобой, ведущие этот разговор.
– Как это? – Я утираю нос рукавом.
– Есть теория, согласно которой можно просчитать весь ход мировой истории. Представь только, если бы можно было вернуться ровно в самый момент рождения Вселенной. И там снять показатели каждого атома, каждого электрона и рассчитать все воздействующие на них силы. А дальше – предсказать все их движения, как они будут пересекаться и отталкиваться друг от друга, – убаюкивает его голос, – пока не образуют звёзды, планеты, разумную жизнь и всё её взаимодействие. Предугадать каждое сочетание генов и каждый электрический импульс в мозге.
– А что, получается, так можно будет предсказать будущее? Математически? – восхищаюсь я.
– Возможно, – улыбается доктор. – Конечно, это только теория. У нас ещё нет таких вычислительных мощностей. Но, прожив достаточно долго, ты, быть может, дойдёшь и до математического предсказания будущего. И ничто больше не будет для тебя в новинку. Быть может, это и есть твоя невозможная цель. Путь, как у меня – поиск бессмертия… Ну так что тебе привезти из города? – возвращает он меня в реальность, словно тумблер переключили, и все упрощённые субатомные рисунки, где протоны красные, а нейтроны – синие, вдруг исчезают у меня из головы.
– А можно… можно мне новый матрас? – робко спрашиваю я. – И книги! Можно книги? Очень хочется почитать офтальмологию!
Пока доктор в отъезде, я изучаю дом, где мне предстоит провести ещё, быть может, десятки лет. Дряхлый и гадкий от крыши до веранды. Косой от самого каркаса, как деформированные и размягчённые остеомиелитом кости, дом – пациент хосписа. Ну ничего, не только мне придётся страдать от перемен, но и этому зданию тоже, злорадно думаю я. Теперь я зажигаюсь идеей его «вылечить», чтобы никогда больше не страдать от хаоса и антисанитарии.
Но пока мне не нравится здесь всё: как скрипят под каждым шагом полы, какой затхлый, тошнотворный запах стоит всюду, какие на ощупь стены, как всё полнится мошками, как пахнет высушенной травой, сыростью и гнилым деревом. Я принимаюсь убираться на втором этаже, начиная с понравившейся мне комнаты и воображая, как её обустрою: здесь будут полки с книгами, совсем как у доктора в библиотеке, стены мы зашьём панелями, полы покроем линолеумом, а вот тут будет моя койка.
Засыпая этим вечером, я накрываюсь с головой, крепко зажмуриваю глаза и представляю, что лежу в своей палате, меня окружают стены больничного крыла, падают на пол кружевные тени виноградных листьев, опутывающих решётку форточки. Моё одеяло ещё пахнет домом: выстиранная шерсть, горькие медикаменты и хлор, с которым Николай и Мария мыли полы.
Ремонт кажется бесконечным и тянется до самого лета.
Началось всё с трубопровода, ради которого перекопали весь сад. Визжали труборезы, гудели насосы, и из-за вечного шума на учёбе было совершенно невозможно сосредоточиться. Чтобы подтянуть мои знания по некоторым предметам, доктор привёз мне из города много пособий, и это хоть сколько-нибудь структурировало мои дни в творящемся кругом безумии. Затем сени чуть ли не с фундамента перелопатили, чтобы поставить санитарный узел. Весьма кстати, потому что не тронутые сыростью дрова кончались, и так скоро мы бы остались без горячей воды. За сенями пришла очередь менять пол на всём первом этаже, поскольку ни о какой операционной и речи быть не могло, пока трухлявые деревяшки проваливались всего-то от ходьбы, чего уж говорить о тяжеленном оборудовании. Смешно было, когда пол бетоном заливали, и, пока он застывал, мы с доктором гуляли по доскам из комнаты в комнату, как по маленьким пружинящим мостикам. Стёкла, кстати, по всему первому этажу теперь матовые. Совсем как в прежнем особняке.