Джоана и Марисабель от хохота согнулись в три погибели…
Ложась в постель, целую
(сьелито линдо!)
мою подушку,
как будто я целую
(сьелито линдо!)
мою подружку.
Ай-ай-ай-ай!
Целую подушку,
как будто я целую
(сьелито линдо!)
мою подружку…
Двор продолжал радовать окрестности дружной хоровой серенадой:
Весенней ночью лунной
(сьелито линдо!)
в полях окрестных
ты собрала немало
(сьелито линдо!)
цветов чудесных.
Ай-ай-ай-ай!
Вместе со мною
влюбился ясный месяц
(сьелито линдо!)
в тебя весною!..
Катя подбоченилась и тихо запела по-русски:
И кто в нашем крае
Челиту не знает!
Ее, как огня, боятся!
Она весела, прекрасна,
и ей возражать опасно!..
В мексиканской песне любовное объяснение, а в нашей поделке — описание какой-то кретинки, которой опасно возражать!.. — развела руками Катя. Джоана и Марисабель отнеслись с пониманием к недоумению русской балерины, столь сведущей в мексиканском фольклоре, и с патриотическим воодушевлением подхватили вместе со всеми новый куплет:
Тот, кто красотку любит
(сьелито линдо!)
и не слукавит,
однажды горько плакать
(сьелито линдо!)
ее заставит.
Ай-ай-ай-ай!
Слезы льются.
Цветы и те без влаги
(сьелито линдо!)
не обойдутся…
При этом Марисабель не оставила незамеченной беседу Бето с Клаудией, очки которой едва держались на кончике носа, что позволяло ей напрямую, без линз, таращиться на Бето, который рассказывал ей что-то, некрасиво размахивая руками перед самым ее носом, рискуя сбить вышеупомянутые очки… Этот сексуальный прием носить очки на самом кончике носа — кто же его не знает! Не переставая петь, Марисабель решительно направилась через двор к Бето…
Ты — золотая рыбка!
(сьелито линдо!)
Волна речная
на берег мой выносит
(сьелито линдо!)
тебя, родная.
Ай-ай-ай-ай!
Волна речная
на берег мой выносит
(сьелито линдо!)
тебя, родная…
— Бето, у меня шнурок на туфле развязался! — унизилась Марисабель до обмана, предварительно расшнуровав для этого на ходу туфлю. Мужчины особенно хорошо смотрятся, когда встают перед женщиной на колено. В данном случае просьба Марисабель была удачной еще и потому, что Клаудия, следуя взглядом за Бето, уронила-таки свои очки на землю!..
Когда гнездо родное
(сьелито линдо!)
бросает птица,
другая птица вправе
(сьелито линдо!)
в нем поселиться.
Ай-ай-ай-ай!
Плакать не надо!
Слезам не радо сердце
(сьелито линдо!),
а песне — радо!
А Катя, обняв Джоану, вторила подруге своим звонким голосом с милым русским акцентом:
Дай родинку у глаза
(сьелито линдо!)
я поцелую.
Она моя, всех в мире
(сьелито линдо!)
я к ней ревную.
Ай-ай-ай-ай!
Дай поцелую.
Она моя, всех в мире
(сьелито линдо!)
я к ней ревную!..
Из окна своей комнаты наблюдал за праздником старый дон Луис Сальватьерра. «Как жалко, — думал он, — что до этих дней не дожила Елена».
«Веселятся! — злобилась с кривой улыбкой на губах Белинда, унося на кухню грязную посуду. — А хозяйка-то дома от мужа сбежала!..»
Соперники от злости
(сьелито линдо!) умрут, наверно.
Они умрут, но наша
(сьелито линдо!)
любовь бессмертна.
Ай-ай-ай-ай!
Умрут, наверно…
Они умрут, но наша
(сьелито линдо!)
любовь бессмертна!
Глава 3
Марианна стояла на пороге родного дома, где не была столько лет!
Здесь умер ее отец Леонардо Вильяреаль, здесь она испытывала притеснения мачехи Ирмы Рамос и приставания кузена Диего Авиллы. Отсюда она бежала в Мехико.
С большим опозданием и совершенно неожиданно выяснилось, что ранчо принадлежало ей, а не мачехе, которая вместе с Диего Авиллой, ставшим ее любовником, старательно скрывала это от Марианны.
Где они теперь? Алчность и преступления довели их до тюрьмы. Наверно, и сейчас еще там прозябают…
Ранчо было в запустении. Луис Альберто отшучивался, когда она спрашивала, не следует ли сдать его в аренду или продать?
Но вот странно, о былых неприятностях она вспоминала так, будто все это было не с ней.
На этом ранчо она познала радость земного существования, здесь породнилась с жарким мексиканским солнцем и напевами птиц…
Время — волшебный целитель и утешитель: оно вымарывает из памяти печальные страницы житейских неурядиц, делает краше мимолетные радости детства и отрочества…
Сейчас она вспоминала только хорошее.
Желтое платье с вышивкой по рукавам и подолу, подаренное отцом, когда ей исполнилось четырнадцать лет… Молитвы в храме у изваяния Девы Гвадалупе, которая столько раз исполняла ее желания…
Прогулки с отцом по окрестным полям, где он срывал цветы и многочисленные травы. Марианна и сейчас помнила многие из их названий.
Рамона сказала как-то, что, забывая названия растений, мы делаемся сиротами…
Попугай в клетке… Запах душицы и мяты в чулане…
Скачущие кони… Танцы и песни наемных работников в праздничные дни…
И колокольный звон, льющийся над землей воскресным утром…
Ее встретил сторож, дальний ее родственник со стороны покойной матери, Бартоломео Угарте, высокий худой молчун. Он присматривал за ранчо, время от времени наезжал в Мехико, где была замужем его дочь, и тогда навещал Марианну, рассказывая, кто из соседей умер, у кого кто родился. Сказать по правде, в последнее время Марианна уже и не понимала, кто есть кто.
Шофер такси поставил около входа в дом чемодан Марианны и две ее сумки, она расплатилась, и он уехал, сказав на прощание, что, ежели она захочет потанцевать, то лучший салон в соседнем городке Сан-Мигель, он называется «Эль Сапатео» и принадлежит его брату Ласаро Кироге.
— Только этого мне и не хватало! — улыбнулась Марианна.
— Почему ты не предупредила о приезде, дочка? — хмуро спросил Бартоломео.
— Сама не знаю, Барто… Не подумала.
— А вдруг бы я отлучился?
— Пошла бы спать на сеновал…
— Где он, сеновал!.. Все тут еле дышит. Нет, Марианна, надо что-то делать с твоим ранчо! Грех обижать землю. Земля — женщина, ей забота нужна.
— Вот мы с тобой и подумаем, что с ней делать… Может быть, я здесь навсегда останусь.
— Вот бы славно было! — обрадовался Бартоломео. — Луис Альберто и Бето, если с умом возьмутся за это хозяйство…
— Кто тебе сказал, что Луис Альберто и Бето стали бы здесь жить?
Бартоломео, просверлив ею колючим взглядом из-под лохматых бровей, осторожно спросил:
— Вы что… Разошлись?
— Пока разъехались, а дальше видно будет. Как бы там ни было, пора приниматься за уборку.
— Нечего тебе уборкой заниматься. Не твое это дело. Я позвоню внучке Кармен, она как раз из Мехико приехала погостить, вмиг все приберет.
— Бартоломео! Ты думаешь, я разучилась мыть полы и вытирать пыль? За кого ты меня принимаешь?
— Нехорошо это. Все-таки ты хозяйка ранчо, и не пристало тебе разыгрывать из себя Золушку!
Кармен добралась на ранчо за час. Смуглая, с черными, как вороново крыло, волосами, приземистая девушка улыбнулась Марианне широкой белозубой улыбкой. Она была в джинсах и широкой мужской рубахе навыпуск.
Марианна, подладившись под нее, тоже надела брюки, и они принялись за уборку, сперва кухни и ванной, потом прихожей и гостиной.
Пока они работали, Кармен рассказывала о своем житье-бытье в Мехико. До последнего времени она была продавщицей в магазине игрушек, но домогательства хозяина, вошедшего в возраст мышиного жеребчика, заставили ее уйти.
Пообедали на кухне. Дон Бартоломео достал бутылочку текилы, и Марианна с Кармен составили ему компанию.
К вечеру, когда Кармен отправилась домой, Марианна пошла в свою комнату.
Она хотела сделать это с того момента, когда переступила порог дома, но что-то удерживало ее. Так дети оставляют самое вкусное напоследок.
Она поднялась на второй этаж и открыла скрипучую дверь в детство.
Тот же комод с сухими цветами бессмертника в вазоне и большой розовой ракушкой. А рядом — пустая клетка, в которой еще сохранился помет попугая Фео, кличка которого (Некрасивый) ему не нравилась, что можно было заключить по его ворчливому отзыву: «Грасьосо!» («Прелестный!»). Тут же стояли большие зеленые, желтые и синеватые бутыли, глядя сквозь которые можно было превращать окрестности в подводное царство, китайское государство или в ночной лес.
С опаской она подошла к зеркалу.
Должно быть, от предков унаследовала она настороженное преклонение перед этим мистическим отражателем мира.
К этому чувству с годами прибавилась обыденная неприязнь женщины, распознающей в своем отражении неумолимую работу пластического хирурга по имени Возраст.
Зеркало детства! Вот бы, заглянув в него, увидеть далекую себя?
Она приблизилась к зеркалу и написала пальцем на его запыленной поверхности: «Я приехала! Здравствуй!»
И зеркало в растрескавшейся раме ответило ей… выпавшим из-за него пожелтевшим от времени конвертом.
Глава 4
Под крылом самолета слепила глаза гладь Мексиканского залива. Серебристыми шелушинками белели внизу шедшие в разных направлениях корабли.
На мелководье синие, зеленые, бирюзовые и голубые тона складывались в поразительно четкую рельефную карту морского дна.
Было видно, как внизу идет огромная стая рыб.
Проплыл удлиненный островок, поразительно похожий на баракуду, у которой был даже «глаз» — то ли маленькое озеро, то ли небольшое водохранилище, пустившее солнечный зайчик в сторону самолета.