Целую тебя в твою марксистскую попочку. Твой Гершель».
При чтении этих записок сразу возникли два вопроса. Первый — кто была та женщина, от которой Ленин с Зиновьевым скрывались в Женеве? И второй вопрос — кто из них был активным любовником, а кто пассивным…
Кто была та женщина, скоро выяснилось. В 1918 году Зиновьев уже пишет о ней более конкретно:
«Вова! Каждый раз, когда я оказываюсь далеко от тебя, я мучаюсь ужасно. Мне все время кажется, что я вот сижу тут, тоскую по тебе, а ты как раз в эту минуту изменяешь мне. Ты ведь большой баловник, я-то знаю… Не всегда можно устоять, особенно в разлуке с любимым. Но я держусь и ничего себе не позволяю. А у тебя положение скверное — нужно всегда быть рядом с Надей. Понимаю тебя, все понимаю… И как тяжело притворяться перед окружающими, тоже понимаю. Сейчас хоть стало немного легче — не нужно ничего от нее скрывать. Не то, что тогда в Женеве, когда она впервые нас застала…»
Надо понимать, что тогда в Женеве, когда Зиновьев и Ленин впервые сошлись в постели, их застала за этим Надежда Крупская — гражданская жена Ульянова. А потом, после, Ленин уже открылся ей, и она смирилась с его наклонностями и не препятствовала бурно протекающему роману с Зиновьевым.
Потом появился ответ на второй вопрос. В следующем письме к Ленину с фронта Зиновьев спрашивает шутливо:
«Вова! Не заросла ли твоя попочка за время нашей разлуки? Не стала ли она уже за это время?.. Скоро я приеду, как только управлюсь тут с делами, и мы займемся прочисткой твоей милой попки».
Значит, Ленин был пассивным, а Зиновьев — активным любовником. И это подтверждается следующим письмом. Оно написано из-под Нарвы весной 1918 года, когда был разгромлен Юденич. Красная Армия остановилась на эстонской границе, и Зиновьев собирался вернуться с победой в Петроград. Он ликует и совсем теряет осторожность в выражениях.
«Вова, я скоро приеду и больше не выпущу тебя из своих объятий, что бы ни говорила эта грымза! Враг бежит по всему фронту и, думаю, больше с этой стороны не сунется. Так что жди меня и спеши подмываться, я скоро буду».
Однако, не прошло и нескольких месяцев, как в отношениях любовников назревает разрыв. Он, как всегда бывает в таких случаях, связан с ревностью. Мы узнаем об этом из письма самого Ленина, которое он написал Зиновьеву, находившемуся в то время на Северном Кавказе. Ленин пишет ему почему-то по-немецки.
«Милый Гершеле! Ты совсем не должен обижаться на меня. Я чувствую, что ты намеренно затягиваешь свое пребывание на Кавказе, хотя обстановка этого совсем не требует. Вероятно, ты обижаешься на меня. Но я тут не виноват. Это все твои глупые подозрения. То, что касается Лейбы и меня — это было лишь однократно и больше не повторится… Жду тебя и мы помиримся в нашем чудесном гнездышке».
И подпись в конце по-русски: «Твоя всегда Вова».
«Ильич, — следует немедленно из Владикавказа ответ Зиновьева.
— Это совсем не глупые подозрения насчет тебя и Лейбы. Кто же не видел как ты кружил вокруг него все последнее время? Во всяком случае, у меня есть глаза, и я достаточно долго тебя знаю, чтобы судить… Мне ли не знать, как загораются твои глазки, когда ты видишь мужчину с крупным орудием. Ты сам всегда говорил, что у маленьких фигурой мужчин великолепные орудия… Я же не слепой и видел прекрасно, что ты готов забыть нашу любовь ради романчика с Лейбой. Конечно, он сейчас рядом с тобой и ему легко тебя соблазнить. Или это ты его соблазнил?..»
Действительно, в то время Лейба Троцкий — наркомвоенмор Республики — был продолжительное время в Москве рядом с Лениным. И, надо полагать, тут у двух вождей и зародилось взаимное чувство.
Лейба Троцкий, бравый нарком обороны, пламенный трибун и оратор, занял в ленинской постели место Зиновьева…
Ленин же продолжал оправдываться перед Григорием. Он, вероятно, чувствовал, что его связь с Троцким будет непродолжительной, и что вскоре Лев Давыдович бросит его, увлекшись очередной женщиной. Все же Троцкий больше склонялся к женщинам, чем к своим товарищам по революционной борьбе. Только, наверное, для Ленина он сделал исключение, уважил. И вот Ленин пишет на Кавказ Зиновьеву:
«Не обижайся на меня, Гершеле. Ты прав, я действительно не смог устоять. Лейба такой брутальный мужчина. Он просто обволакивает меня своей лаской. А я так в ней нуждаюсь, особенно в такой напряженно политический момент. Мне очень трудно без ласки, а ты уехал, негодник. Вот я и не устоял. Но ты ведь простишь мне эту маленькую слабость, Гершеле? Возвращайся, и ты увидишь, что я полон любви к тебе. Твоя маленькая Вова».
Вероятно, этот маленький пассаж с «маленькой Вовой» окончательно успокоил Зиновьева. Он утвердился в мыслях, что их связь не прервалась, а только на время была омрачена связью «Вовы» с коварным Лейбой-обольстителем.
Григорий понесся в Москву, и с тех пор в архиве его больше нет соответствующих писем. Может быть любовники нашли иной способ связи, или Зиновьев потом уничтожил следы переписки…
Вскоре, однако, злодейская пуля эсерки Каплан сильно повредила здоровью Ленина. С той поры оно было подорвано, и постепенно и половые отношения Ленина с Григорием сошли на нет. Во всяком случае, последней, относящейся к данному вопросу запиской, были несколько строк, написанные рукой Крупской. Она пишет Зиновьеву в середине двадцать второго года:
«Прошу вас не беспокоить больше моего мужа своими домогательствами и просьбами о свидании. Пора бы уже и вам угомониться. Сколько же можно с моей стороны терпеть такое ваше бесстыдство! Ильич болен, вы же знаете это, и излишне говорить вам, взрослому человеку, что ваши шалости на сей раз могут только окончательно подорвать здоровье Ильича. Прошу вас больше не склонять его к тому, на что он всегда слишком охотно шел. Надеюсь, вы поймете это мое письмо. Оно продиктовано заботой о здоровье моего мужа».
Не случайно Зиновьев часто в письмах к Ленину неуважительно отзывался о Крупской:
«Та женщина, которая мешала нам в Женеве…»
Теперь она взяла реванш. Столько лет быть отвергнутой собственным мужем ради любовника — это было трудно перенести. Вот теперь, когда Ленин слег и стал беспомощным, Надежда Константиновна решила поставить все на свои места. Больше она не допускала свиданий мужа с Зиновьевым наедине — только в присутствии своем или других членов Политбюро.
Так или иначе, а архив этот сохранился до наших дней. И мы можем с удивлением обнаружить, что Ленин был обычным пассивным гомосексуалом.
Замечу, что позже я нашёл и эти материалы и много других аналогичных в Интрнете. Кстати, были там материалы от старых «членов Партии», гневно, но малообоснованно опровергавших гомосексуализм вождя и их, и «Мирового пролетариата». По традиции, по привычке, или ещё почему-то «члены Партии» считали гомосексуализм чем-то позорным или ненормальным. И почему-то это не мешало упомянутым «членам» с удовольствием слушать музыку великого Чайковского. Видимо, всё-таки любовь к искусству превозмогла у них ненависть к гомосексуализму…Почему же то, что признаётся и прощается тому же Чайковскому, Жану Маре, Элтону Джону, Фреди Меркьюри, Оскару Уайльду и многим другим великим, не может признаться, поняться и проститься его последователями Вождю мирового пролетариата?А что же касается меня и Вали, то мы были не столь велики, как вышеперечисленные персоны, и не столь велик был интерес окружающих к нашим мелким грешкам, если это вообще считать за грех. Поэтому зажили мы вместе у него в коттедже. Там, действительно, было удобнее, чем у меня в квартире, где давно надо было делать ремонт, что и было успешно исполнено за время моей счастливой жизни в Измайлово. Прожили мы там что-то года два, пережили путч ГКЧП, где были защитниками Белого Дома, и его расстрел в 1993 году, который горячо приветствовали. Каждому, как говорится, своё! Я работал у себя в университете, Валя же ещё приумножил своё состояние, воспользовавшись «ваучеризацией», открыл с компанией свой банк. Потом дела захватили всё его свободное время, и я снова переехал к себе в отремонтированную, наконец, квартиру. Встречались мы с Валей теперь лишь иногда, но так же тепло и радостно. У него в личной жизни изменений не было, у меня же они произошли — я неожиданно и в парадоксальной ситуации снова сошёлся с моей будущей третьей женой. Про этот удивительный эпизод, который я ещё опишу, я рассказал Вале при встрече, и он воспринял его с грустной улыбкой.
— Ну, что ж, этого следовало ожидать, ты же обычный самец-бисексуал, такова твоя участь. Каюсь, и я последнее время, как Ленин Зиновьеву, — Валя грустно засмеялся, — изменял тебе в наших клубах. Изменял чисто физически, интерес взял попробовать «это» с профессионалами. — Ты когда-нибудь в бардаках бывал? — вдруг неожиданно спросил он меня.
Я кивнул, вспомнив про свои «подвиги» в Германии.
— Так вот, это — то же самое, только там ты платил проститутке, то бишь пассивному партнёру, а здесь — я активному. Какая же это любовь, и какой может быть секс без любви? — Валя вдруг ухватил руками меня за голову и выставил нас «глаза в глаза». — А если вдруг мне будет невмоготу, придёшь ко мне, «изменишь» невесте? Придёшь, спрашиваю? — Валя «сверлил» меня своим взглядом.
— Я люблю тебя и буду любить всегда, независимо от невесты или жены. Ты же не займёшь её место, а она — твоё. Каждому — своё, как говорится в, уже ставшей трагичной, пословице! — «уворачивался» я.
Мы поцеловались, и я ушёл, почему-то чувствуя себя изменником. Между тем, примерно через месяц произошла встреча Димы с Настей в «Охотничьем», и мне стало известно о договоренности «молодых» встретиться в Луче в субботу. У меня оставалось всего три дня для «важного» разговора с Валей.Разговор с Валей
Около месяца я не виделся с Валей, только периодически по вечерам мы созванивались, спрашивали друг друга о жизни, делах. А вот неделю назад он позвонил мне грустно, даже, казалось, обиженно. И на мой вопрос «как дела?», ответил: