— Как автомобили в начале своего развития были грубыми и чисто функциональными, а лишь затем приобрели элегантный, я бы сказал даже, сексуальный вид, так и человек в управляемом развитии своих мышц, должен стремиться не к демонстрации гипертрофированных по силе и объёму мускулов, а к эстетичности, что является уже более сложной, современной задачей!
С этим трудно было не согласиться, но я заметил, что женщинам в мужчинах часто больше нравится брутальность, чем утончённость. На что Валентин, в свою очередь, выразил сомнение в том, что главной задачей современного бодибилдера должно быть совращение женщин, а не стремление к высшей красоте тела.
Мне этот довод «нечем было крыть», и я сосредоточился на «ерше», который сегодня был почему-то особенно хмельным и приятным. Почувствовав, что я скоро стану недееспособным, Валентин поднял свою кружку и провозгласил:
— Я завидую тебе, ты уже хорош, а я, к сожалению, «как стёклышко»! Хочу выпить с тобой «ерша», чтобы хоть чуть-чуть захмелеть. Только выпьем «на брудершафт», чтобы мы стали даже не друзьями, а настоящими братьями!
Он подлил в наши кружки по стакану водки и долил пивом. Мы встали, скрестили наши руки с кружками, как положено, и выпили до дна. Затем, по обычаю, поцеловались. И тут я заметил, что поцелуй Валентина чем-то отличается от братского мужского поцелуя, и напоминает поцелуй женский, я бы даже сказал, девичий. Длился он около минуты, и я уже стал ощущать тяжесть в нижней части живота, что грозило нарушением немецкой банной заповеди. Отодвинув от себя лицо Валентина, я взглянул на него моим хмельным взглядом, и был поражён: я видел перед собой не мужское, а влюблённое женское лицо с горящим восхищённым взглядом, полураскрытым ртом с чудесным рядом белых зубов за пухлыми чувственными губами. Руки партнёра (или уже партнёрши?) не отпускали моей шеи, а тело его (или её?) было прижато к моему столь сильно, что я даже в трезвом виде вряд ли смог бы отодвинуть его. Да и зачем отодвигать от себя тело друга, а теперь уже и брата?
Тут в голове моей всё помутилось, ноги перестали держать меня, и я осел (прошу не путать со словом осёл!) на стул, продолжая обалдело глядеть в горящие глаза напротив. После чего я лишь ощутил то, что меня подняли чьи-то сильные руки и понесли куда-то. А вскоре я забылся, вернее, заснул.
Проснулся я среди ночи — страшно хотелось пить. Оглянулся — помещение полутемное, незнакомое. Я лежу на широкой постели, сверху высокий и также незнакомый потолок. Рядом лежит чьё-то тело. Щупаю — тёплое! Уже хорошо! Тёплое тело поворачивается ко мне, и я узнаю в нём друга, а теперь уже и брата, Валентина. В полутьме вижу, что он смотрит на меня весело и радостно. Затем обнимает меня и по-женски целует, не переставая улыбаться.
— Валя, — еле выговариваю я, — где мы?
— У меня дома, не волнуйся, всё в порядке! Ты сильно выпил, вот я и оставил тебя у себя. Сейчас два часа ночи, спи. Тебе утром рано куда-нибудь надо? — всё-таки поинтересовался он.
Я покачал головой и попросил воды. Валентин встал и принёс чашку с холодным чаем. При мне положил туда таблетку растворимого аспирина. Таблетка зашипела, и я начал пить вкусную кисловатую газированную воду. Понять что-нибудь я пока не мог. Если бы я не знал, что рядом мой друг Валентин, я бы подумал, что это заботливая и любящая девушка.
— Валя, — голосом умирающего лебедя проговорил я, — у нас всё нормально?
— Ника, — в моей же тональности отвечал Валя, — у нас всё-всё нормально. Спи, утром поговорим.
Когда я утром проснулся, Валентин уже ходил по комнате в халате.
— Он-то пил пиво, а я — ерша! — завистливо подумал я. — Вот он и ходит, а я валяюсь!
Заметив, что я проснулся, он наклонился надо мной, и радостно улыбаясь, проговорил:
— Я позвонил к себе в офис, сказал, что приболел. Тебе, как ты сам говорил, никуда не надо. Мы можем расслабиться и плучать удовольствие! — пошутил он.
— Валя, скажи правду, ночью мы уже получали удовольствие или нет? Мне нужно знать правду! — пытаясь быть серьёзным в этой комичной ситуации, провозгласил я.
Валентин наклонился надо мной, поцеловал меня в нос, и ответил:
— Не знаю, как ты, но я — получил!
Я всё понял. Это было у меня впервые в жизни. Я-то ведь думал, что никогда не позволю себе сделать «это» с мужчиной. Но, выходит, сделал, и ничего! А теперь, глядя на Валю (буду теперь его только так и называть!), я начинаю понимать, что никакой это не мужчина, это красивая и заботливая девушка, только спортивная и физически сильная. И любит меня — я это «нутром» чувствую. Постоянной женщины у меня в ту пору не было, со второй женой я развёлся и она уже жила в Америке. С третьей (то есть той, которая в своё время должна была ею стать) познакомились, спознались, и тут же расстались на несколько лет. Конечно, женщины были, но без серьёзных намерений. Так что — кому какое дело?
Но всё-таки я решил поговорить с Валей подробнее. У меня не укладывалось в голове, что в настолько пьяном виде я мог «доставить удовольствие», тем более биологическому мужчине. Никогда раньше я этого не делал, хотя и жил всю юность в Закавказье, где обойтись без такого рода связей трудновато. А тут вдруг Валя заверяет меня, что «удовольствие» он получил, причем с партнером почти в бессознательном состоянии! Мне стала вспоминаться Библия, Ветхий Завет, где говорилось, как дочери поили беднягу Лота вином до потери сознания, а потом совокуплялись с ним и рожали от него детей. Я не верил, что это возможно, а тут Валя говорит о полученном «удовольствии»!
— Валя, — подозвал я его, — всё-таки я не верю, что мог быть дееспособен в столь пьяном виде. Как же я мог доставить тебе удовольствие, если вообще не мог двигаться. Да и, пардон, эрекция в таком состоянии не наступает!
— Вот в тут мой дорогой профессор и ошибается, — возразил мне партнёр-оппонент, — эрекция у здорового мужчины наступает и в таком состоянии! Вспомни хотя бы библейского Лота (я аж вздрогнул от проницательности Вали, ведь я только что вспоминал об этом пьянице!), ведь он был дееспособен в полнейшем опьянении, даже детей заделал, что одной дочери, что другой! Но от тебя такой «доблести» и не требовалось! Ты что, никакого однополого секса, кроме анального, не признаёшь? Жаль тебя! Видно, откуда ты родом, с каких краёв! Один Кавказ в голове, а Европа, Франция, например, тебя не прельщает? Почему у тебя на уме один отвратительный кавказский или тюремный анальный секс? Воспоминаний о Ленине начитался? Я, кстати, тоже не любитель этого «марксистского» вида секса, мне близок и дорог секс французский, выражающий любовь в её наиболее ярком проявлении! А такой и не требует от партнёра особых усилий, всё может совершаться и завершаться даже при «отключённом» его сознании! — Валя так заразительно и сексуально рассмеялся, что я опять чуть не нарушил пресловутую германскую банную заповедь.Марксизм и гомосексуализм
Меня заинтересовали слова Вали о Ленине и марксистском однополом сексе, и я попросил моего друга и «брата» рассказать об этом поподробнее.
— Молодец, ты настоящий исследователь! — похвалил меня Валя, — тебе действительно надо подробнее знать об этом! — и он, покопавшись в книжном шкафу, достал пару листков с текстом и положил их передо мной. Это была копия неких архивных материалов с комментариями историка, кандидата исторических наук И.В. Соколова.
Материалы из личного архива Григория Зиновьева, члена Политбюро ЦК ВКП(б), первого секретаря Ленинградского обкома партии:
Письмо Ленина к Григорию Зиновьеву (1 июля 1917 г.):
«Григорий! Обстоятельства сложились так, что мне необходимо немедленно скрыться из Петрограда. Далеко уехать не могу, дела не позволяют. Товарищи предлагают одно место, про которое говорят, что оно вполне безопасное. Но так скучно быть одному, особенно в такое время… Присоединяйся ко мне, и мы проведем вдвоем чудные денечки вдали от всего… Если можешь уединиться со мной, телефонируй быстрее — я дам указание, чтобы там все приготовили для двух человек…»
Это письмо написано в июле 1917 года, когда Ленин собирался покинуть Петроград и поселиться с Зиновьевым в Разливе, в ставшем потом знаменитым шалаше. Именно там взаимоотношения Ленина с Зиновьевым получили свое развитие. Они провели там наедине много времени, и, очевидно, это окончательно вскружило голову Зиновьеву. Потому что в сентябре он пишет из Петрограда Ленину в Финляндию.
«Дорогой Вова! Ты не поверишь, как я скучаю тут без тебя, как мне не хватает тебя и наших с тобой ласк… Ты не поверишь, я не прикасался ни к кому с тех пор, как ты уехал. Ты можешь быть совершенно уверен в моем чувстве к тебе и в верности. Поверь, ни к мужчине, ни, тем более к женщине, не прикасался и не прикоснусь. Только ты — мой близкий человек… Приезжай, не бойся, я все устрою наилучшим образом».
Вероятно, Ленин не откликнулся на это письмо, и тогда Зиновьев, спустя неделю, пишет следующее, вдогонку за первым:
«Милый Вова! Ты не отвечаешь мне, наверное, забыл своего Гершеле… А я приготовил для нас с тобой замечательный уголок. Мы сможем бывать там в любое время, когда только захотим. Это — прекрасная квартирка, где нам будет хорошо, и никто не помешает нашей любви.
Будет так же хорошо, как и прежде. Я вспоминаю, какое счастье было для меня встретиться с тобой. Помнишь, еще в Женеве, когда нам приходилось скрываться от этой женщины… Никто не поймет нас, наше чувство, нашу взаимную привязанность… Приезжай скорее, я жду тебя, мой цветок. Твой Гершель».
В конце октября товарищи по партийной борьбе, наконец, встретились. Случился октябрьский переворот, и Ленин вернулся в Петроград. Зиновьев выехал в это время в Москву руководить там завершением переворота. Оттуда он пишет Ленину:
«Ильич! Все, что ты мне поручил, я выполнил. А что еще не успел, обязательно сделаю… Здесь очень тяжело и непросто, но меня согревает мысль, что уже через несколько дней я увижу тебя и заключу в свои объятия. Хранишь ли ты наше гнездышко? Не водишь ли туда других? Я очень переживаю тут, и только надежда на твою верность согревает меня…