Кто-нибудь скажет, что это самая настоящая рыбацкая басня, которую не следует принимать всерьез. Но я готов допустить, что такой случай был, пусть даже его толкование звучит неубедительно.
Рассказ лавочника — ничто по сравнению с настоящими рыбацкими историями, которыми развлекают нас наши раройские друзья!
Однажды вечером Тангихиа вернулся с лова, добыв всего с полдесятка му — такой жалкой и невкусной рыбешки, что островитяне обычно ее не ловят. Вся деревня собралась, разумеется, на берегу и принялась высмеивать незадачливого рыболова. Но Тангихиа не растерялся и, не сморгнув глазом, выложил следующую историю:
— Едва я подплыл к отмели Перева, как увидел на самом дне двух здоровенных рыб тону. Я взял удочку, наживил крючок спрутом и стал ловить. Вдруг, откуда ни возьмись, налетает стая му и бросается на наживку. Пришлось вытащить удочку и наживить снова. Опять набрасываю, но тут собралось еще больше му, и только крючок погрузился в воду, как одна из них уже клюнула. Попытался еще раз — с тем же успехом. Му продолжали прибывать со всех сторон, и в конце концов мне из-за них не стало видно добычу на дне. Тогда я решил привязать грузило потяжелее, чтобы крючок опускался быстрее. Но и это не помогло — му не пропускали крючок на дно. У меня не было больше грузил, но в лодке я нашел камень и привязал его. Бесполезно! Тут я рассердился, взял удочку в одну руку, якорь в другую и прыгнул в воду сам. Я так быстро пошел на дно, что му и моргнуть не успели. Одна из тону сразу же клюнула, и я поспешил вернуться на поверхность. К счастью, леска была привязана к лодке, и теперь мне оставалось лишь вытащить добычу. Только я взялся за леску, вдруг лодка как дернется, я так и полетел на спину. А когда очухался, то обнаружил, что лодка мчится по лагуне так, словно к ней прицепили мотор. Видно, мою добычу проглотила акула или еще какая-нибудь рыбина. Я подумал, что она устанет в конце концов или перекусит леску, и стал ждать. А время шло, и леска лопнула, только когда уже зашло солнце. Тут уже поздно было продолжать лов, потому добыча и оказалась такой плохой.
Никто из слушателей не смог ничего возразить. Да и что можно сказать в ответ на столь убедительную историю? Тем более, что Тангихиа мог предъявить пойманных му в подтверждение истины.
Глава 10Спасители-увеселители
Если считать частое посещение церкви признаком благочестия, то раройцы самые благочестивые люди, каких нам приходилось встречать. В будни они ходят в церковь два раза, а в воскресенье — не меньше трех. Но дело не только в посещении храма божия; религия накладывает свой отпечаток на все их представления, на всю жизнь. Единственные книги у островитян — библия, псалтырь, катехизис; из них они черпают все свои познания и идеалы. О здравоохранении и гигиене они ничего не слыхали, о земном шаре большинство имеет самое туманное представление, зато священное писание чуть не все знают наизусть и говорят о пророках, царях, апостолах и прочих библейских персонажах с такой непринужденностью, словно лично их знали.
Раройцы внимательно следят за всеми святыми по календарю и не пропускают ни одного церковного праздника. Один из самых чтимых праздников на острове — день Жанны д’Арк, и некоторые островитяне изучили ее житие настолько подробно, что ухитрились даже обнаружить ошибки в посвященном ей фильме, когда его показывали в Папеэте.
Но еще более красноречивое свидетельство увлечения священными книгами наблюдали мы однажды, когда Руита пригласила нас посмотреть танец, который разучила с девочками. Это был сложный танец, с многочисленными фигурами; больше всего он напоминал полонез. Девочки выступали в длинных белых платьях и держали в руках венки. После каждой фигуры они выстраивались в два ряда и грациозно приветствовали друг друга венками. Полинезийским этот танец назвать было нельзя, да и французским вряд ли. Поэтому в перерыве я тихонько обратился с вопросом к Руите. Она страшно удивилась:
— Неужели ты не узнаешь? Это же танец дочери фараона!
— Дочери фараона?
— Да, которая нашла Моисея в камышах!
— О, — произнес я совершенно уничтоженный. — Где же ты научилась этому танцу?
— На Таити. Я знаю и танец о Евстахии.
Я благоразумно воздержался от вопроса, кто такой Евстахий.
Нет ничего удивительного в том, что религия так повлияла на раройцев, — ведь здесь учителями почти всегда были миссионеры. Правда, власти несколько раз присылали учительниц-таитянок, но они не отличались ни глубиной знаний, ни любовью к своему делу и редко оставались на острове больше двух-трех месяцев.
Взять хотя бы учительницу, которую мы застали. Она приступила к исполнению своих обязанностей за полгода до написания этих строк; к тому времени остров уже четырнадцать лет оставался без школы. Как всегда, когда затевается что-то новое, островитяне загорелись энтузиазмом и первые дни буквально осаждали школу. Всех местных жителей в возрасте до двадцати лет немедленно зачислили в дети, и даже многие отцы семейств взгромоздились на парты. Но этим дело не ограничилось: раройцы направили к учительнице делегацию, чтобы выяснить, не устроит ли она еще и вечернюю школу. Когда эта школа открылась, в помещение набилось столько мужчин, женщин, стариков, старух, ребятишек и собак, что не хватило скамеек. На первой же торговой шхуне островитяне скупили все тетради и карандаши, — а их в трюме было немало!
Несколько дней наши друзья прилежно чертили буквы на песке, а таблицу умножения твердили с таким увлечением, будто речь шла о старинном заклинании. Неделю спустя, зайдя в вечернюю школу, мы обнаружили, что нескольких учеников уже недостает. Они отправились на ночь ловить рыбу, сославшись на необходимость заботиться о семье… Постепенно учеников становилось все меньше и меньше, а на четырнадцатый день занятий осталось только трое сонных мужчин, которые откровенно признались, что их выгнало из дому отсутствие света.
Мы не раз видели, как проходили занятия, и потому не очень удивились, что раройцы так скоро утратили интерес к просвещению. Урок начинался с того, что учительница писала на доске французские слова и предлагала ученикам переписать их в тетрадки. Она сама была не очень сильна в языке и все время заглядывала в учебник. Но это, конечно, еще не беда, если бы только учительница выбирала нужные и понятные слова. Увы! Однажды она предложила ученикам заучить длинный список мебели и предметов домашнего обихода, начиная с буфета, шезлонга, люстры и солонки и кончая мясорубкой, пылесосом и метлой. Большинство этих слов, естественно, не поддавалось переводу, а в ряде случаев учительница не могла даже объяснить, как выглядит тот или иной странный и незнакомый предмет. В другой раз она исписала доску названиями животных, которые обитают во Франции и Северной Европе, но совершенно неизвестны в Полинезии.
И по второму предмету, арифметике, преподавание велось не блестяще. Что надо считать раройцам? Кокосовые орехи и деньги. Однако вместо того, чтобы решать примеры на знакомом им материале, учительница пичкала их старыми, набитыми задачками о землекопах, обгоняющих друг друга поездах и делящих яблоки мальчиках. За две недели островитяне, по сути дела, только и узнали, что в одном литре — тысяча граммов, из чего вытекало, что лавочники десять лет подряд обманывали их…
Дети выдержали дольше, чем взрослые. Их удерживал страх: посещение школы (теоретически) обязательно, и прогульщикам грозит строгое наказание. Но и тут конечный результат был не лучше. В конце концов учительница сдалась, закрыла школу под предлогом, что вышел весь мел, и вернулась на Таити.
В отличие от учительниц-полинезиек европейские миссионеры всегда проявляли большую выдержку, находчивость и трудолюбие. Вот уже семьдесят пять лет на Рароиа по нескольку месяцев в году действует миссионерская школа. Раройцы, как и другие жители восточной части архипелага Туамоту, — католики; миссионерскую деятельность ведут здесь пятеро монахов ордена Святого Сердца. За каждым из них закреплено от пяти до десяти островов, поэтому они могут находиться на одном острове лишь ограниченное время. Когда мы прибыли на Рароиа, миссионер только что уехал, и прошел почти год, прежде чем он вернулся и мы смогли познакомиться с ним и его работой.
Когда стало приближаться время приезда миссионера, Этьен, один из самых ревностных прихожан и знатоков священного писания на острове, принялся то и дело бегать к проливу, высматривая шхуну с патером Бенуа. Понятно, что именно он первый обнаружил патера на шхуне «Тагуа» и объявил деревне великую новость. Восторженные крики Этьена всех переполошили, и пока мужчины поспешно прятали бутылки со спиртным, женщины торопились более основательно прикрыть свою наготу. Как известно, жизнь не всегда соответствует заповедям…
И когда «Тагуа» бросила якорь в лагуне, все островитяне уже выстроились на пристани и нестройно гнусавили псалом, мы с Марией-Терезой стали поодаль, в тени дерева тиаре. Еще издали можно было различить среди ярких рубах и платьев матросов и пассажиров черную сутану патера Бенуа, а когда шлюпка подошла ближе, оказалось, что это совсем молодой человек с приветливым лицом, наполовину скрытым рыжей бородой.
Едва он ступил на берег, как прихожане затянули церковный гимн, и чтобы с самого начала показать себя с лучшей стороны, они отмахали ни больше ни меньше как четырнадцать строф, не считая припева. Патер Бенуа терпеливо вынес эту пытку, хотя был полдень и стояла адская жара. Затем он поздоровался с каждым в отдельности и поручил нескольким островитянам свой багаж — три видавших виды сундучка.
Выйдя на деревенскую улицу, он внезапно увидел нас и, ошеломленный, замер на месте. Особенно его поразила, должно быть, моя борода, потому что он несколько раз погладил свою собственную и выпятил подбородок, словно вызывая меня на соревнование.
Наконец патер резко произнес:
— Я очень сожалею, что мы одновременно оказались на острове.