— Это почему? — оторопел я.
— Потому что всегда достойно сожаления, когда начинается конкуренция из-за душ.
— Конкуренция из-за душ? — еще больше удивился я.
— Вот именно. Ведь вы миссионер-адвентист?
Я принялся доказывать свою невиновность, но патер Бенуа продолжал сомневаться. Чтобы окончательно успокоить патера, мы немного погодя навестили его. Дом священника был построен в разгар религиозного рвения островитян, сразу после их обращения в истинную веру, и является поэтому одним из самых больших зданий на острове. К тому же это единственный каменный дом здесь, если не считать церкви.
В комнате стояли посреди пола сундучки патера Бенуа. Стол и стул — вот и вся мебель; выбеленные стены и цементный пол были совершенно голы. Несмотря на жару на дворе, в доме сыро и холодно. Мы чувствовали себя неловко.
— А на чем вы спите? — спросил я.
— Ничего, скоро принесут кровать или циновку.
— Но что вы едите? Кто вам готовит? Здесь и кухни нет.
— Прихожане обычно поочередно кормят меня. И на этот раз без еды не оставят.
Мы спросили, не можем ли мы помочь чем-нибудь. Патер чуть улыбнулся и предложил вместе с ним разобрать сундуки. Скромное желание, если учесть, что на эту работу ушло не больше пяти минут. В первом лежало облачение и церковные книги, во втором — лекарства и медицинские справочники, в третьем — личное имущество патера, кое-какая одежда.
— У меня было пять сундуков с лекарствами и врачебными инструментами, когда я два года назад покидал Папеэте, — объяснил патер Бенуа. — К сожалению, четыре из них очутились на дне моря. Если вы видели прибой на Такуме, то поймете почему. Из всех атоллов моей округи только на Рароиа есть проход в рифе. На других приходится высаживаться со шлюпки прямо на риф. Как вы знаете, при этом они часто опрокидываются. Таким образом я потерял немало имущества.
Мы взяли у лавочника пустые ящики и сколотили полки для лекарств и инструмента. Патер привез несколько баночек аспирина и сульфопрепаратов, мазь от парши, вату, несколько бинтов, нож, пинцет, шприц и три иглы.
— Хвастаться нечем, — улыбнулся патер Бенуа. — Но все же лучше, чем ничего; мне не раз удавалось излечивать островитян. Особенно трудно приходилось в начале, когда я еще не знал всех болезней. Но справочники и собственный опыт научили меня, как врачевать наиболее распространенные недуги. Мне бы побольше лекарств…
— А разве ваш орден не присылает то, что необходимо?
— Шлют всё, что могут. Но этого мало. Мой орден очень беден. Мы вынуждены в основном обходиться пожертвованиями прихожан. Раройцы вносят еженедельно около шестисот франков, и этого было бы более чем достаточно для приобретения лекарств и учебных пособий, а также для ремонта церкви, но на других островах моего округа прихожане не так щедры, и я вынужден экономить здесь, чтобы помогать другим.
На следующий день патер открыл школу; занятия проходили три раза в неделю, для детей и взрослых. К нашему удивлению, никто не решался прогуливать и дисциплина на уроках царила образцовая.
Но это составляло лишь малую часть работы патера Бенуа. Каждое воскресенье он читал прихожанам катехизис, через день принимал больных, два раза в день руководил молитвой, а в остающееся время навещал поочередно все семьи, чтобы обсудить их проблемы.
Патер не относился к разряду так называемых священников современного склада. Он не любил собраний «за чашкой кофе», приходских праздников, женских клубов и не терпел веселья и игр. Патер Бенуа требовал строгого послушания и следил за соблюдением обрядов, но самым главным считал искреннее благочестие и кротость души. И его очень заботило то обстоятельство, что состояние душ раройцев далеко не отвечает идеалу.
Мы очень скоро прониклись уважением к патеру Бенуа, а познакомившись поближе, стали хорошими друзьями. Хотя ему исполнилось всего лишь тридцать пять лет, он был ветераном миссионерской деятельности и успел немало сделать. До войны он пять лет работал в Конго, в лесистом крае, где от ближайшего белого человека его отделяло пятьсот километров. Он вернулся на родину, чтобы лечиться от целого букета опасных тропических болезней, как вдруг разразилась война. Патер Бенуа находился во Франции во время хаоса, начавшегося летом 1940 года; ему приказали остаться в стране. После пяти лет работы среди военнопленных и беженцев он в 1946 году получил направление во французскую Океанию, где ему сразу поручили самый трудный район — восточную часть Туамоту.
По нашей просьбе он часто рассказывал нам о своих впечатлениях об остальных островах, на которых побывал. Вот что мы узнали:
— Я надеялся вернуться после войны в Африку, в ту же часть Конго, где работал раньше и с которой успел освоиться. Но там был уже другой человек, а так как в Океании не хватало миссионеров, мои начальники отправили меня на Таити. Тамошний епископ сразу назначил меня сюда; он посоветовал расспросить обо всем моего предшественника и побыстрее отправляться на место. А предшественник оказался старым чудаком и единственное его напутствие гласило: «Захвати мешок сухарей, если не хочешь помереть с голоду, остерегайся болезней и не пытайся строить церкви — все равно на островах Туамоту циклоны раз в год сносят все начисто». Но меня ждали трудности совсем иного рода. Жители Пукапука, первого острова, на который я попал, вели себя не то чтобы враждебно, но во всяком случае отчужденно. В церковь они ходили утром и вечером, однако убедить их помочь в уходе за больными было невозможно. Стоило мне отвернуться, как больные в один присест глотали все порошки или выбрасывали их. Меня кормили только рыбой, причем часто сырой. Много времени прошло, пока я сумел к ней привыкнуть. Но хуже всего было то, что я не знал языка. На острове, разумеется, никто не говорил по-французски. Постепенно я кое-что стал понимать, однако островитяне толковали мои слова, смотря по настроению. Если то, что я говорил, им не нравилось, они поступали по-своему, и так было почти всегда. Конечно, со времени моего первого посещения мы научились лучше понимать друг друга, но, к сожалению, я и сейчас не могу сказать, чтобы жители Пукапука превратились в настоящих христиан. Здесь, на Рароиа, дело обстоит лучше — не знаю уж, чем это объяснить. Я радуюсь каждой поездке сюда. Раройцы не только аккуратно посещают церковь и хорошо относятся ко мне, они с увлечением учат катехизис и новые псалмы. Само собой, этого мало; хуже всего, что за внешним благочестием нет подлинной кротости души. Они не видят связи между религией и моралью, думают, что достаточно почаще ходить в церковь и чтить всех святых. Вы и сами видели, как они идут в церковь сразу после выпивки или прелюбодействуют и тут же поют псалмы… И все-таки на Рароиа дело обстоит гораздо лучше, чем на других островах моего округа. Вам посчастливилось, что вы попали сюда: на Рароиа вы видите золотую середину между двумя крайностями — лжецивилизацией и варварством. В западной части архипелага положение примерно такое же, как на Таити, дух коммерции пронизывает всю жизнь, а на самых восточных островах жители еще грубы, дики и суеверны.
Хуже всего обстоит дело на Напука, где я только что побывал, — продолжал патер Бенуа. — Там еще настолько сильно суеверие, что островитяне в любом недуге видят одержимость злыми духами. Если кто-нибудь серьезно заболел, его покидают, вместо того чтобы помочь. Вот и на этот раз: когда я прибыл на остров и пересчитал, как обычно, всех жителей, оказалось, что одного мужчины не хватает. Они изобразили недоумение, заявили, что не знают, куда он делся. Наконец кто-то из родственников исчезнувшего проговорился, что его высадили одного на островок в лагуне, потому что он «одержим злыми духами». Я спросил, как же они могут поступать таким образом, неужели совесть не заставила их вернуться и забрать несчастного обратно в деревню. Нет, никто не страдал угрызениями совести; правда, двое из родни все-таки один раз навестили больного. Убедившись, что он жив, они поспешили вернуться. Пригрозив вождю тюрьмой и штрафом, я добился того, что он посадил меня на свою пирогу и перевез через лагуну. У больного оказался менингит, температура сорок, и мне едва удалось спасти его.
Или вот другой случай, еще ярче свидетельствующий о суеверности напуканцев. Однажды ночью я проснулся от страшного шума и крика в деревне. Я выскочил из дома и увидел на берегу толпу людей. Подошел поближе — в толпе стоит молодой человек. А в свертке — его новорожденный сын, бледный и безмолвный. Я послушал сердце младенца — не бьется. Отец, обливаясь слезами, рассказал мне удивительную историю. Среди ночи он услышал плач мальчика, встал вместе с женой и обнаружил, что деревянный ящик — колыбель сына — пуст. Не успели они опомниться от этого неприятного открытия, как снова услышали крик мальчика откуда-то снаружи. Они выбежали из дому и увидели, что злой дух уносит их ребенка. Родители поспешили вдогонку, но дух скользнул над водой и исчез во мраке. Отец прыгнул в лодку. Посреди лагуны он уловил плеск воды и обнаружил своего сына уже мертвым. Конечно, в действительности отец сам убил ребенка, но он отлично знал, что это наказуемо, и потому сочинил целую сказку. Однако самое удивительное то, что он искренне надеялся провести всех. И надо сказать, что островитяне все до единого поверили ему, поверили в козни злого духа. Лишь после того, как убийца сам на суде признал свою вину и был приговорен к тюремному заключению, его земляки поняли истину. Одного они не могли постичь: как власти ухитрились заподозрить и разоблачить обман. Единственный способ помочь туамотуанцам избавиться от суеверий и предрассудков — просвещение, но это дело трудное и неблагодарное. Занимаются им главным образом миссионеры, и поэтому на нас, миссионеров, в первую очередь обращается недовольство островитян. Вы, может быть, не поверите, но в одном из моих приходов в 1940 году убили миссионера. Таким образом, так называемая цивилизация еще отнюдь не утвердилась здесь, хотя французы управляют островами больше пятидесяти лет. Мало кто знает все подробности исчезновения патера Станислава, но я расскажу вам об этом случае, так как он характерен для обстановки, которая царит на многих островах.