– Имею! Имею полное право, – прорычал Кутилин. – Особенно после того, как вы неделю водите нас за нос. В то время, как ваша падчерица сидит под замком!
– Я не виновата в этом! – Варвара Власовна тяжело дышала. – Я не хотела ей ничего плохого! Всегда о ней заботилась!
– Сейчас вы делаете плохо в первую очередь себе, – счел возможным вмешаться Феликс Янович. – Варвара Власовна, мы точно знаем, что вас не было на вечере у госпожи Крыжановской. Полагаю, вы попросили ее как подругу солгать ради вас. Но вы не договорились об этом с другими дамами. Никто из них, включая внимательную горничную Соню, не упомянул о вашем присутствии. Наоборот, все убеждены, что вас тогда не было с ними.
– Была! – Варвара Власовна едва не взвизгнула.
– Нет, сударыня, не были, – Феликс Янович покачал головой. – Но это еще не делает из вас убийцу.
От этих слов Варвара Власовна внезапно успокоилась.
– Так вы не собираетесь арестовать меня? – спросила она.
– Это будет зависеть от того, что вы расскажете, – без обиняков ответил Кутилин.
Варвара Власовна отошла к окну и выглянула наружу. Убедившись, что под окнами не прогуливается Захар или какой-либо еще случайный свидетель, она плотно притворила раму. Затем она проверила дверь гостиной. И лишь после этого, обретя свое обычное деловитое и уверенное спокойствие, она вернулась к незваным гостям. Они ожидали ее, стоя посреди уютной, убранной бесконечным количеством вязаных салфеток, подушечек, вазочек и прочих совершенно женских безделушек гостиной, и Кутилин недовольно переминался с ногу на ногу. Ему было немного не по себе в этом женском царстве, куда они так грубо ворвались, поскольку в глубине души Петр Осипович был человеком добрым, превыше всего ценящим тихий домашний вечер в кругу семьи.
– Я действительно не была тогда у госпожи Крыжановской, – призналась Варвара Власовна. – Но могу вас заверить, что алиби у меня есть. Я была недалеко от города, в деревне Выселки. И там меня видели несколько человек. Я вернулась поздно, как и сказала вам. Меня привез извозчик Варежкин, которого я специально наняла для этой поездки. Он подтвердит.
– И зачем же вы ездили в Выселки? – Кутилин недоуменно почесал кончик носа.
Варвара Власовна вздохнула и на мгновение даже постарела.
– У меня там сын.
– Сын?! – этого ее гости ожидали менее всего.
– Сын, – подтвердила госпожа Гривова. – Мой мальчик. Незаконнорожденный. Его отец был одним офицером, в которого я по глупости влюбилась. Моя семья едва не отказалась от меня, но вступились тетки. Две мои старые добрые тетки из Выселок. Они старые девы, и для них мы с Гришей были хоть и лишними ртами, но в радость. Мы жили там почти два года. А потом… потом мы были в Коломне на ярмарке, и меня увидел Петр Васильевич.
– И он решил жениться на вас, зная о незаконнорожденном ребенке?!
– Нет, конечно! – Варвара Власовна махнула рукой. – Он думал, что Гриша – мой племянник. Тетки подыграли мне. Они очень хотели, чтобы я устроила свою судьбу. Я и устроила. А Гришенька остался в Выселках, у них. Я присылаю им деньги. И навещаю, когда могу. Обычно я бывала там, когда Петр Васильевич уезжал по делам. Но тут они сообщили, что Гриша заболел. И я не стерпела – поехала на денек, чтобы повидать его.
Голос Варвары Власовны задрожал, и внезапно все ее спокойствие растаяло, как кусок сахара, брошенный в крутой кипяток. Ее ноги подкосились, но Феликс Янович вовремя успел и подхватил госпожу Гривову под руку. Петр Осипович пододвинул кресло, и они аккуратно усадили туда Варвару Власовну.
– Я крикну Глашу, – буркнул озадаченный Кутилин.
– Не надо, – запротестовала Варвара Власовна сквозь набегающие слезы.
И тут же, закрыв лицо руками, она раздрыдалась.
– Я так виновата перед ним… перед моим мальчиком.
Мужчины пребывали в полной растерянности. Ни тот, ни другой не имели ни малейшего представления, как следует вести себя с плачущей женщиной.
– Все будет хорошо, – наконец неуверенно произнес Феликс Янович. – Он поправится. Ваш сынок… И теперь вы сможете взять его к себе.
– Я сама уеду, – Варвара Власовна подняла на него заплаканное лицо. – В Выселки к теткам. Буду жить там. Хватит с меня. Вы же не представляете, как я жила все это время. Постоянный ужас – а вдруг он узнает!
– Да уж, – пробурчал Кутилин. – Мог бы и прибить.
– Этого я не очень боялась, – Варвара Власовна покачала головой. – Но я бы не вынесла, если бы он что-то плохое сделал Гришеньке или моим теткам. А он мог. Он был очень жестоким человеком.
– Почему же вы тогда сами подняли шум о том, что его смерть – убийство? – удивился Феликс Янович.
– Я была его женой, – Варвара Власовна гордо подняла голову. – Это был мой долг.
Феликсу Яновичу осталось лишь подивиться на странные переплетения этого женского характера.
Все рассказанное Варварой Власовной подтвердилось в полной мере в ближайшие сутки. Извозчик Варежкин рассказал о том, во сколько и куда он отвозил госпожу Гривову, и о том, как часто он это делал (почитай – раз пять за год точно!) с момента замужества Варвары Власовны. Полицейский урядник, отправленный становым приставом в Выселки, также рассказал о живущих там старухах с семилетним мальчиком Гришей, который только пошел на поправку после коклюша. Все сходилось один в один.
След оказался ложным, и по этому поводу Феликс Янович испытывал странную смесь облегчения и сожаления. Варвара Власовна вызывала у него невольную симпатию, несмотря на странные матримониальные планы в его отношении. Кроме того, рассказанная ею история остро уколола его жалостью: Колбовский в очередной раз задумался о несправедливости нынешнего общественного уклада в отношении женщин. Одна ошибка юности заставляет бедняжку страдать всю жизнь. А мальчик? Он-то и вовсе не несет никакой вины, а меж тем уже заклеймен унизительным прозванием незаконнорожденного. Поэтому Феликс Янович глубоко сожалел о судьбе сына госпожи Гривовой и в душе приветствовал ее решение уехать в деревню. С другой стороны, оборвавшаяся нить расследования заставила Кутилина вновь уверовать в виновность Ульяны и Щеглова, которая в глазах Феликса Яновича выглядела более, чем сомнительной. Он верил в могущественную силу графологии, но, к прискорбию, не обладал нужным даром убеждения, чтобы передать эту веру судебному следователю.
Потому следующий день после признания Варвары Власовны Феликс Янович провел в тягостных размышлениях о других возможных объяснениях убийства Гривова. Этому процессу досадным образом мешало выполнение служебных обязанностей. Но, поймав себя на этой мысли, Феликс Янович немедленно устыдился. Пренебрежение служебным долгом было тягчайшим грехом в глазах Колбовского, и это одна из немногих вещей, которые объединяли его с Аполлинарией Григорьевной. Да, каждый день в этом мире люди гибли и безвинно страдали, но депеши приходили с обычной регулярностью, и Феликс Янович за стеной различал успокаивающий стук телеграфного аппарата. Под этот стук особенно хорошо шла сортировка корреспонденции.
Наконец почтальоны загрузили сумки почтой и отправились в свое каждодневное нелегкое путешествие. Пачку особой корреспонденции Колбовский, как обычно, оставил себе.
Несмотря на скверную погоду – мелкий дождь, который шел почти горизонтально из-за сильного пронизывающего ветра, – Феликс Янович был рад покинуть контору и остаться наедине со своими мыслями. Он знал, что многие коломчане до сих пор дивятся его чудачеству – добровольно возложенной на себя обязанности почтальона. Как правило, любопытствующим он объяснял это ограниченностью казенного бюджета и желанием поберечь людей. Но была еще одна причина – Колбовский любил подолгу ходить пешком. На ходу ему особенно хорошо думалось. Более того, ходьба помогала собрать мысли и направить этих капризных лещей в нужное русло. Сидя в кресле, это было сделать гораздо труднее – мысли расплывались в стороны, словно глупые аквариумные рыбы, которые тычутся носом в разные углы маленького стеклянного мира.
– Я-то знаю, почему вы так любите ваши почтальонские прогулки, – сказал ему как-то Кутилин, который мнил себя знатоком человеческой природы. – Вам это помогает не думать. Убегаете от мыслей.
Феликс Янович хотел было возразить, что дело обстоит как раз наоборот – ходьба помогает думать. Но потом решил, что Кутилин по-своему прав: на ходьбе он мог не думать о том, о чем не хотел – например, о тягостных событиях прошлого, о многочисленных несчастных судьбах, которым он был свидетелем за свою жизнь, о всегда раздраженном взгляде Аполлинарии Григорьевны. Вместо этого он мог сосредоточиться на том, что казалось важным в это время и в этом месте.
Сегодня его, безусловно, занимало лишь одно – убийство Гривова.
Из подозреваемых, у которых был явный мотив, оставался лишь сын Гривова Федор. Он был неприятным малым, но любимцем отца. И, судя по всему, платил тому если не любовью, то настоящим сыновьим уважением. Но главное – Федору менее, чем кому-либо другому из наследников, была выгодна смерть Гривова. Он и так был его правой рукой: отец не ограничивал его ни в делах, ни в средствах. Однако он тоже лгал про свое алиби – в этом Колбовский был уверен. Кроме того, Феликса Яновича неприятно поразило то, с какой готовностью Федор рассказал про возможный мотив сестры. Было и еще что-то, что смущало Колбовского в этих семейных отношениях, но он никак не мог дать себе отчет – что именно.
Однако поймать эту мысль за хвост, несмотря на все пройденные версты, в тот день так и не удалось. Возможно, не хватило нескольких сажень, которые предстояло преодолеть до родного Голутвинского переулка, уже с пустой сумкой. Однако попасть к себе домой в тот вечер почтмейстеру так и не довелось.
На Почтовой улице Феликс Янович столкнулась с запыхавшейся Глашей, которая при виде его радостно всплеснула руками.
– А я вас ищу-ищу! С ног сбилась!
– Что-то случилось? – насторожился Колбовский.
– Барыня вас видеть желает-с, – с загадочным видом сказала Глаша. – Оченно просила быть!