Варвара Власовна все еще не понимала подоплеки случившегося, но благоразумно молчала, ожидая подходящего момента. Феликс Янович не мог поручиться, что не это было истинной причиной, по которой она упросила проводить ее до дома. Хотя сама Варвара Власовна ссылалась на дрожь, которая не оставляла ее с момента ареста Федора.
Как бы то ни было, Феликс Янович счел это своим долгом, а Кутилин вовремя подумал о том, что его супруга давно спит, а значит, ни чая, ни ласки дома не дождешься. И сейчас полицейский урядник удобно расположился в плюшевом кресле и единственный из них троих смаковал лучшую калиновую настойку Гривовой с чувством заслуженной награды.
Операция под руководством Артамонова, слава богу, закончилась благополучно, и Петруша Топольцев, который изображал Ульяну Гривову с момента ее выхода из храма, покойно отдыхал в палате. Врач дал ему снотворное и, по настоянию Кутилина, приставил персональную сиделку. Успокоенные врачи разошлись по домам, и только полицейский урядник и начальник почты все еще коротали ночь на ногах.
Распахнулась дверь, и в гостиную вошла Ульяна Петровна в сопровождении Павла Щеглова. Варвара Власовна тут же подскочила и порывисто обняла падчерицу. Та, чуть помедлив, ответила.
– Садись, голубушка, – захлопотала Гривова, – сейчас самовар поспеет. И вы, Павел Алексеевич, не стойте. В ногах правды нет.
Щеглов нерешительно прошел вглубь гостиной, но садиться не стал. Вместо этого он с ходу обратился к Феликсу Яновичу.
– Так что все-таки произошло? Почему Федор пытался убить Ульяну?!
– Думаю, Ульяна Петровна лучше меня знает, почему, – Колбовский поднял взгляд на молчаливую Ульяну.
Варвара Власовна с удивлением посмотрела на падчерицу – так, словно видела ее впервые. Ульяна чуть помедлила с ответом, но все же заговорила.
– Я знала, что Федор убил нашу тетушку, Наталью Васильевну Астафьеву.
– Что? – Варвара Власовна захлопала глазами. – Но она же умерла от удара…
– А удар был спровоцирован нападением на ее дом среди ночи, – вздохнул Феликс Янович, – простой и верный способ убить человека в летах со слабым сердцем.
– Но как вы узнали это? – Варвара Власовна переводила взгляд с Колбовского на Ульяну.
Внезапно лицо Ульяны исказилось, как от приступа боли. Она отвернулась и сделала движение, словно собиралась уйти. Но Щеглов вовремя взял ее за руку и крепко сжал ее тонкие белые пальцы в своей ладони.
– Ты ни в чем не виновата! – твердо сказал он.
– О, нет, виновата! – Ульяна горько усмехнулась. – Ты не понимаешь. Во мне слишком много гнева и гордыни. Я сочла, что достойна судить.
– Каждый из нас судит других – хочет он или нет, – мягко сказал Феликс Янович. – А у вас для этого был такой повод, где трудно удержаться от обвинений.
– О чем вы?! Объясните мне наконец! – взмолилась бедная Варвара Власовна, единственная из всех, не понимавшая ничего в этом разговоре.
– Да, конечно, – Феликс Янович кивнул. – Если Ульяна Петровна позволит, я расскажу историю так, как вижу ее сейчас.
Ульяна лишь коротко кивнула. Ее пальцы сжимали руку Щеглова.
– Дело в том, что торговые дела вашего мужа последнее время шли очень скверно, – начал Феликс Янович. – Не знаю, заметили вы это или нет, но он потерял довольно много денег на неудачной партии дешевого сукна – хотел сэкономить, а получил гнилье. Потом были еще какие-то просчеты. Честно говоря, не знаю деталей – это скорее мои домыслы, основанные на других фактах.
Варвара Власовна понимающе кивнула.
– Знаете, я догадывалась. Он не любил, когда я лезла в его дела. Но я видела, что последние месяцы он стал очень раздраженным. Так всегда бывало, когда случались какие-то неудачи в торговле. А еще он чуть ли не набросился на меня с кулаками, когда узнал, сколько денег я отдала на приют для сирот…
– Сначала он надеялся поправить дела за счет того, чтобы продать Ульяну богатому мужу, – продолжил Феликс Янович. – Однако же упрямая дочь наотрез отказалась выходить замуж по указке. Раз уж брака с желанным женихом ей не разрешили, то она предпочла остаться в девках. А между тем его начали донимать кредиторы, и дела стали совсем плохи. Вот тогда он вместе с сыном и придумал этот чудовищный план. Петр Васильевич давно уже был в сговоре с поверенным сестры, который доносил ему про ее дела. И они продумали план, как добиться смерти пожилой женщины – так, чтобы все выглядело как несчастный случай. И все прошло как по маслу – если подобное выражение применимо для таких обстоятельств. Федор оповестил всех, что отправляется в Нижний, но на деле уехал в Самару. Там, пробыв несколько дней, он нанял нескольких разбойных молодчиков, чтобы они пробрались в дом, грабанули, а главное – как следует напугали старушку. План сработал.
Ульяна тонко всхлипнула.
– Однако Петр Васильевич не учел одной вещи – завещания тетушки.
– Разве оно было? – удивилась Варвара Власовна.
– Оно было и есть, – подтвердил Колбовский. – Пожилые богатые женщины скорее позволят себе умереть без последнего причастия, чем без завещания. Это последнее проявление их воли и силы на этой земле. Тетушка, конечно же, давно составила завещание. И по нему единственной наследницей всех ее капиталов назначалась Ульяна Петровна Гривова. Верно? Вы же знали об этом?
В ответ на его взгляд Ульяна кивнула.
– Завещание хранилось у поверенного. Но по договоренности с Гривовым, он после смерти Астафьевой отправил его прямо Петру Васильевичу. Оно и было в том загадочном письме, которое исчезло.
– Не понимаю, – на этот раз удивление выразил Щеглов. – Зачем он отправил его Гривову, а не уничтожил?
– Хороший вопрос, да, – на лице Феликса Яновича внезапно появилось мечтательное выражение. – Знаете, когда я задался этим вопросом, то даже специально отыскал то письмо, которое нотариус прислал по запросу урядника.
– Но зачем?!
– Чтобы взглянуть на его почерк, – пояснил Колбовский и, заметив недоумение во взглядах всех троих, торопливо продолжил: – Понимаете, почерк отражает характер человека гораздо лучше, чем зеркало. Вот, например, у вас, Павел Алексеевич, почерк человека твердого, решительного и, я бы не побоялся этого слова, – принципиального. И наклон ваших букв, и нажим, и размер говорят о том, что вы слов зря на ветер не бросаете, быстро принимаете решения и умеете держать слово. А вот у любезного господина Артюхова – поверенного вашей тетушки – почерк был вихляющий, со слабым нажимом. При этом очень разборчивый, буковка к буковке. Почти идеальная каллиграфия – как в прописях. О чем это говорит?
– И о чем же? – Щеглов смотрел скептически.
– О том, что этот господин слишком слаб духом, чтобы быть настоящим злодеем. Если Гривов и его сын – откровенные мерзавцы, которые не боятся и руки замарать, то Артюхов слишком труслив для этого. Поэтому он, с одной стороны, взял деньги Гривова и выполнил все договоренности. С другой – у него не хватило духа уничтожить вверенный ему документ. Полагаю, что он как юрист с многолетним опытом все же испытывал определенный пиетет перед официальными бумагами.
– И он умыл руки! – презрительно бросила Ульяна.
– Вот именно. Кроме того, он старался подстелить себе соломы – на случай, если вдруг история вскроется. Он, конечно, нарушил профессиональные обязательства. Но, с другой стороны, при ловком адвокате этот господин вполне может выкрутиться. В конце концов, он отправил завещание ближайшему родственнику умершей.
– Зато, думаю, у Петра Васильевича рука не дрогнула, когда он уничтожил завещание, – сказала Варвара Власовна. – Теперь понятно, почему письмо так и не смогли найти.
– Думаю, все не так просто, – покачал головой Феликс Янович. – Я рискну предположить, что он не успел. Потому что к нему зашла Ульяна, которая нашла письмо и завещание.
Думаю, что тетушка уже подозревала своего нотариуса в нечистоплотности, поэтому предупредила племянницу держать ухо востро. Я прав?
– Да, – лицо Ульяны накрыла тень. – Она предупреждала, что чует неладное. Но я думала, это обычные старческие страхи. И это тоже моя вина.
– Нет никакой вины, – Колбовский покачал головой. – Если бы вы могли предположить, что ваш отец и брат способны на такое, то, скорее всего, были бы таким же чудовищем, как они. Для вас же это было за пределами мыслимого.
– Но что случилось дальше? – Варвара Власовна нахмурилась. – Кто все-таки убил Петра Васильевича?
– Он сам убил себя, – ответил Колбовский.
– Сам?! Но я не понимаю… Вы же сами говорили…
– Да, говорил, – Феликс Янович поморщился. – И это справедливый упрек мне за легкомыслие. Я сделал слишком поверхностные выводы. На самом деле, первая версия урядника Кутилина была верной. Петр Васильевич повесился собственноручно. Полагаю, что причиной был их разговор с дочерью и какие-то сказанные слова.
Он замолчал и перевел взгляд на Ульяну. Некоторое время та молчала. Затем вздохнула и нехотя заговорила.
– Да, когда я услышала, как он с восторгом говорит о смерти тетушки, то… Я просто не могла не пойти к нему и не посмотреть в его глаза. А он как раз вышел за дровами. Отец же был скрягой – у нас не топили до морозов. А ему нужно было сжечь все эти бумаги. Я пришла и увидела их у него в кабинете на столе. И прочитала.
Ульяна помолчала.
– Я не должна была судить его. Но осудила. Когда он вернулся, сказала, что все знаю. И что надежно спрятала письмо и завещание. Я требовала, чтобы он пошел в полицию с признанием.
– Но как вы рассчитывали убедить его? – изумился Колбовский. – Зная вашего отца, я бы предположил, что он скорее заберет все оставшиеся деньги и скроется. Чем вы ему грозили?
– Потерей единственного, что он ценил, кроме денег, – сказала Ульяна. – Гибелью его сына и наследника. Я обещала, что, если он пойдет в полицейский участок и признается в том, что это он организовал убийство тетушки, я скрою участие Федора.
– Но зачем вам это? Почему вы просто не пошли в участок – сразу?!
Вместо Ульяны с горечью ответил Павел Щеглов.