Решив, что ничего страшного на забитом людьми катере произойти не может, Нюрка согласилась. И они чудесно провели время, целых два раза прокатились по бухте. А потом ели мороженое в парке и поднимались над городом на колесе обозрения. Артём всё так же шутил, рассказывал интересные истории, расспрашивал Нюрку о её жизни. Теперь, когда её рот не был занят его инструментами и она могла отвечать, он хотел знать о ней всё. Но что она могла ему рассказать? Про маму-инвалида? Про гостиницу, где моет полы? И Нюрка вдохновенно врала, что учится на архитектора, увлекается живописью и классической музыкой. О себе настоящей не сказала ни слова, даже то, что можно было бы рассказать, например про бабушку-музыканта, умолчала. Сама не знала почему. И уж тем более ни слова не произнесла о Всеволоде Алексеевиче.
Они встречались раз в месяц, не чаще — Нюрка тщательно за этим следила. Понимала, что каждая совместная прогулка приближает к тому моменту, которого допустить она не могла. Нет, поначалу она надеялась, что Артём не такой. Что он просто друг, настоящий друг, с которым можно приятно проводить время: пить чай с вареньем из белой черешни, гулять по Нагорному парку, любоваться фонтанами на набережной и болтать обо всём на свете. Но потом прозвучала первая шутка про «замуж», вторая. После пятой он не звонил три месяца, а когда всё-таки позвонил и она схватила трубку быстрее, чем следовало, вдруг пригласил её на свадьбу. На его свадьбу с какой-то дурой, кажется из той же стоматологии. Нюрка, разумеется, не пошла.
Замуж! Кольцо на пальце, ошейник на горле, глазки в пол, из своих интересов только что приготовить на ужин к возвращению дорогого супруга. А потом, будь добра, раздвинь ножки. А он будет трогать тебя везде и… Нюрку затошнило, как и всегда, стоило мыслям уйти во вполне естественном для девушек её лет направлении. Для девушек естественном, для неё — нет. Автобус подъехал к остановке, Нюрка выскользнула, не заплатив за билет. Водитель понял, засигналил, но она уже скрылась за поворотом. Не побежит же он за ней, бросив машину и всех остальных пассажиров. Глупая, но всё же экономия. Сколько раз, интересно, надо проехать зайцем, чтобы попасть на концерт Туманова? Надо подсчитать. А что такого?
Знаете, мы всегда завидовали москвичкам. Как же, они жили в одном городе с Всеволодом Алексеевичем! Хоть каждый день могли его видеть! А мы ждали встречи, которая могла произойти раз в год или в два. Он не так уж много гастролировал, тот сумасшедший «чёс» с двумя-тремя концертами на стадионах в день, мы уже не застали. И время другое наступило, и тяжеловато ему было. Он выделял месяц осенью и месяц весной, выбирал пять-шесть городов в одном регионе и ехал. В каждом городе по концерту, ночь в гостинице, переезд, снова концерт. А всё остальное — корпоративы, очередная примета нашего времени. Вот по корпоративам он ездил много и часто. Такие поездки не афишируются, но поклонники-то всё равно в курсе. Вы представляете себе, как обидно узнать, что тот, кого ты так долго ждал, здесь, рядом, но тебе никак к нему не попасть?
Сколько мне тогда было? Лет двенадцать. Наш маленький провинциальный город с единственным театром, возле которого мы и жили, летний вечер. Жара несусветная, по воздуху летают клочки тополиного пуха, сбиваются в комья на асфальте. Мальчишки их поджигали, девочки делали из пуха постельки для кукол. А я никогда его даже в руки не брала, у меня аллергия. Какой дурак додумался засадить город тополями? Озеленители, мать их.
Я гуляла с собакой, маршрут, знакомый до зубовного скрежета: наш двор, мимо школы по грязной от сыплющейся с деревьев шелковицы, поворот налево — тут чисто, возле театра всегда убирают. Дикость, да, гулять с собакой возле театра? Но там все гуляли. Местная труппа давно надоела горожанам, а гастролёры случались редко. Летом же театр вообще бездействовал.
И что удивительно, я даже не обратила внимания на непривычное оживление обычно пустынной улицы. Ну да, машина скорой помощи стоит, машина милиции, иномарки припаркованы. Прошла мимо, погружённая в какие-то свои подростковые мысли, ничего не ёкнуло. Мы с собакой уже вернулись домой, когда телефон зазвонил — тогда мобильные только-только появились. Бабушка по папиной линии.
— Звоню тебе из театра! Знаешь, кого мы сейчас слушали? Твоего Туманова!
Он уже был «моим». Не хватало мне Нюркиной дальновидности, чтобы скрывать свои привязанности. Нет, у меня вечно что в душе, то и на языке. Дура, что тут скажешь? А в двенадцать лет особенно.
— Как? — только и смогла выдавить я.
— Юбилей же «Газпрома». Деду пригласительные дали, — охотно делилась новостями бабуля. — Такой хороший концерт! Детки танцевали, местный коллектив. А потом смотрю, выходит твой Туманов! И что ты в нём нашла? Так сильно он постарел! И голос совсем уже не тот!
Не тот как когда? В бабушкиной молодости? Эту чёртову фразу про «не тот голос» я слышала от неё всегда, как только речь заходила о Всеволоде Алексеевиче. И когда ему было пятьдесят, и когда исполнилось семьдесят. Бабушку заело. Или ей доставляло садистское удовольствие меня задевать? Впрочем, когда голос у Всеволода Алексеевича действительно задрожал и заскрипел, я уже научилась держать и язык за зубами, и эмоции глубоко в себе.
А для меня он всегда был «тот». Тот единственный голос, который всё внутри переворачивает, душу вынимает. Пусть без прежней силы, без двух октав, предмета его гордости в молодые годы, пусть даже с астматическим свистом на вдохе, который уже трудно скрыть, как бы ловко он ни отдалял микрофон. Знаете, я даже больше люблю его поздние записи, а ранние, те, которые ещё бабушка слушала, где голос был «тот», почти никогда не ставлю. Для меня молодой Туманов — просто какой-то робот, извлекающий звуки. Он не задумывается, о чём поёт, только наслаждается юностью, силой молодых лёгких, собой на сцене. Неинтересно. Я люблю пусть не такой сильный, но проникновенный голос, с бархатными интонациями, с умением донести каждую фразу, наработанным не консерваторской муштрой, а годами практики, со смыслом, в каждое слово вложенным.
Менялось наше отношение к Всеволоду Алексеевичу, менялись наши отношения с ним. Но стоило зазвучать его голосу, и ты забывал все свои обиды. Плевать, что он сделал, как поступил, плевать, чем обернулись твои мечты. Голос! Тот самый, который звучал в твоём детстве, защищая от всех несправедливостей окружающего мира. Который согревал в голодной и обозлённой юности. Он утешает и успокаивает, он возвращает в сказку. Не те обертона, говорите? Нечистый звук? Дребезжание? Да к чёрту ваши стандарты высокого пения! Вон их сколько на эстраду понабежало, молодых. С консерваторским образованием, во фраках и бабочках. Клоны наших великих певцов. Клоуны. Они даже репертуар берут тот же, не говорю про ужимки. И что? Ну школа, ну вокал, ну две октавы. А души нет. Они собирают какую-то новую аудиторию, возможно. Но лезут почему-то к нам, поклонникам тех, кого они копируют. Вы думаете, нам нужны те песни? Фрак и бабочка? Верхние ноты без старческого дребезжания и астматического присвиста? Не нужны. Нам нужен наш голос. Наше детство. Наша память.
— Десять песен спел, — докладывала бабушка. — Хорошо ему, наверное, «Газпром» заплатил!
Я молча положила трубку, не понимая, как мир посмел так со мной обойтись? Я ждала его два года. Вы представляете, что такое два года в детстве? Целая жизнь! А он был тут, в каких-то двухстах метрах, через две стены. Проезжал сегодня по этой засаженной чёртовыми тополями улице, видел из окна машины мою школу, проходил по тем плиткам, по которым мы завтра так же, как и вчера, и позавчера, и всегда, будем гулять с собакой. И бабушка целых десять песен сидела и спокойно смотрела на него! И ничего не сделала! Это примерно то же самое, что выпить последний кувшин воды на глазах у умирающего от жажды, хотя лично тебе пить совсем не хочется.
Так я воспринимала случившееся в детстве. И долго ещё не могла простить бабушке, что она не отдала мне свой билет. Не знала, что приедет именно Туманов? Но чёрт возьми, я была в двухстах метрах от неё! Она могла выйти из зала, как только он появился, позвонить мне, и мы бы поменялись местами. Да что угодно можно было придумать!
Но вот он приезжает с афишным концертом. Ты дождалась, у тебя лежит билет на первый ряд. Ты выбираешь самое нарядное платье, покупаешь самый лучший букет. Ты не знаешь, когда именно он прилетит и откуда, но ты чувствуешь, просто чувствуешь, что он уже в городе. В твоём маленьком городе, который весь можно объехать за час. Разместился в единственной гостинице, едет в единственный концертный зал. Он проведёт в твоём городе сутки, но из двадцати четырёх часов твои — только два, пока длится концерт. А потом занавес закрылся, погас свет, и толпа теснит тебя к выходу. Вот этот момент — самый страшный. Потому что впереди снова годы ожидания, а он тем временем тут, рядом, сидит перед зеркалом в гримёрке, стирает краску с лица, прихлёбывает горячий чай. И тебя разрывает от неправильности, несправедливости происходящего, от твоих нереализованных желаний, хотя ты сама не знаешь, чего хочешь на самом деле.
И москвичкам мы завидовали, потому что в их городе возможности появлялись каждый день. Пусть сольные концерты он даёт раз в год, но есть ещё и сборные, ко всяким праздникам. Есть съёмки новогодних «огоньков» и «Песен года», есть фестивали и выставки, где он частый гость. А потом мы поняли, что москвичкам ещё хуже. Когда сами перебрались в столицу. Да, он рядом, как локоток, только не укусишь. Ты не сможешь ходить на все концерты, отдавать половину зарплаты за билет на «сборник», где он выйдет на одну песню. И там, в столице, где он дома, отшвыривать тебя от него будет во сто крат сильнее. Но это уже другая история, мы до неё доберёмся.
А пока Нурай чувствовала то же, что и я после звонка бабушки. С той лишь разницей, что она ещё не опоздала. Но вполне могла опоздать.