За спасительную мысль Сашка и уцепилась как за соломинку. Всё сошлось: Всеволод Алексеевич просто приболел. Всё же не мальчик уже. Может, тоже давление? Или колено разнылось, на перемену погоды бывает такое со старыми травмами. Да может, банальная простуда? Напился таблеток и пришёл на съёмку, отменить-то уже нельзя. Конечно, его все вокруг раздражали, конечно, ему не хотелось улыбаться и веселить народ и даже с женой разговаривать. Ну а то, что он периодически начинал нести бред, как раз легко списывалось на высокую температуру.
Едва Сашка нашла объяснение, жизнь снова обрела краски. И Туманов снова пел в её плеере во время утомительных поездок на метро, и по воскресеньям она снова сбегала в Интернет удостовериться, что он в порядке, прочитать очередное бодрое интервью и узнать последние новости.
Окончательно всё встало на свои места, когда по телевизору показали ту самую передачу, на съёмках которой Сашка присутствовала. Сашка ждала её с опасением, она даже не была уверена, что хочет её смотреть. И забыла бы про неё, как раз конец цикла подошёл, и она опять закопалась в книжки, но позвонила Аделька. Верная Аделька, у которой каждое появление Туманова на телеэкране прочно ассоциировалось со школьной подругой. Она, кстати, тоже училась в Москве, но не в институте, а в каком-то модельном агентстве. Решила стать моделью, ну а почему нет, с её почти двухметровым ростом, эффектной внешностью и постоянным поиском приключений на пятую точку — отличная профессия. Вожделенный шоу-бизнес, опять же. Словом, Аделька позвонила и, уточнив, не нашла ли себе Сашка более подходящее увлечение, сообщила про увиденный по телевидению анонс. И Сашке пришлось включать и телевизор, и видеомагнитофон, перетащенные в общежитие из дома и чудом впихнутые на крошечную тумбочку.
Она смотрела на вполне жизнерадостного, отлично выглядящего, абсолютно привычного и родного Всеволода Алексеевича и недоумевала, что же так расстроило её на съёмках? Всё как всегда — истории из детства, воспоминания о первых шагах на сцене, актёрские байки. Правда, передача со всеми рекламами заняла минут сорок, рассказы Туманова сильно подсократили, в эфир не вошли его откровения про отоваренные карточки и растопку печи, да и многие моменты из взрослой части биографии пропустили. Но в целом это был всё тот же Всеволод Алексеевич. И Сашка окончательно уверилась, что виноват её дурацкий характер. Мама всегда ей пеняла, что она пессимистка, и стакан у неё наполовину пустой. Наверное, мама права. А карточки и дрова для печки можно считать художественным преувеличением творческого человека. Бывает!
Студенческая жизнь уже несла Сашку дальше, не давая скучать и грустить. Закончился первый курс, началась долгожданная практика. Всем не терпелось уже хоть кого-нибудь лечить! Хотя самым практическим предметом из сданных была гистология, и вряд ли эти, безусловно ценнейшие, знания помогли справиться хотя бы с простудой.
На практику их отправили в ветеранский госпиталь, и Сашка ликовала. Её очень смущал тот факт, что врачу приходится лечить не только мужчин, но и женщин. Почему-то больные женщины вызывали у неё отторжение, она даже не могла представить, как раздевает женщину, чтобы, например, послушать лёгкие. Что-то было в этом неправильное, ненормальное. Вот мужчину — пожалуйста, и раздеть, и обследовать, и вылечить она в своём воображении могла. С такими особенностями ей следовало бы идти в урологи, но девушка-уролог — это ещё смешнее, чем девушка-травматолог. Сашка боролась с глупыми мыслями, недостойными её белого халата, пусть и студенческого, гнала их от себя подальше. Но была несказанно рада, когда узнала про ветеранский госпиталь. Уж там-то наверняка одни мужчины.
Это оказалось не совсем так, потому как в госпитале лечились и жёны, и вдовы военнослужащих, а в пульмонологии лежала какая-то легендарная бабушка из отряда «ночных ведьм», совсем уже спятившая, но вызывавшая всеобщее уважение количеством наград на висящем здесь же, на спинке стула, пиджаке — в госпиталь бабуля прибыла при полном параде. Но всё это не имело никакого значения, потому что в первый же день выяснилось — студентам-первокурсникам никто не доверит даже разносить таблетки. Их посадили в пустующем кабинете, вручили истории болезней и велели подклеивать назначения. А заодно и изучать, для практики.
Сашка честно пыталась разобрать невероятный почерк, заполнявший серые казённые листы, ещё сложнее оказалось понять, что и почему назначено тому или иному больному. Знаний не хватало, а спрашивать у и без того замотанных врачей было совестно. После обеда студентов вообще отослали домой, чтобы под ногами не путались.
На второй день Сашка решила проявить инициативу, подошла к отвечавшему за практикантов доктору и попросила какое-нибудь задание. Она слышала от старшекурсников, что, если хочешь закрепиться в больнице, нужно показать себя во время практики. Делать то, что остальным лень, напрашиваться на работу. Доктор посмотрел на Сашку поверх очков с таким умилением, что в какой-то момент ей показалось, он достанет из кармана конфетку и вручит «хорошей девочке». Но вместо конфетки ей вручили ведро и швабру!
— Тётя Маша третий день в запое, — доверительно сообщил врач. — Полы на всём этаже немытые. Так что давай помогай. И хлорочки не жалей, не жалей!
И Сашка драила коридоры под шутки одногруппников, мирно гонявших в это время чаи с шоколадками, которые им скормила давно пресытившаяся немудрёными гостинцами от ветеранов старшая медсестра.
Словом, первая практика оказалась не очень полезной в плане получения новых знаний. Зато, когда она закончилась, вдруг выяснилось, что тёти Машин запой затянулся, и полы по-прежнему некому мыть. И Сашку, неплохо справлявшуюся с уборкой, оставили, но теперь уже не на общественно-практикантских началах, а со скромной, но приятной зарплатой. За зарплату пришлось мыть и палаты, и даже туалеты, однако Сашка только радовалась и, орудуя шваброй, старалась присматриваться и прислушиваться — что делают врачи, как они разговаривают с пациентами, что назначают. К тому же теперь у неё был весомый повод не возвращаться в Мытищи на летние каникулы.
Когда начался второй курс, работу и учёбу пришлось совмещать. Едва выдавалось окно между парами, неслась в госпиталь. Иногда пропускала занятие, иногда появлялась в госпитале только поздним вечером, но начальство относилось к Сашке благосклонно: она и убиралась на совесть, и, в отличие от тёти Маши, не уходила в запои. Да и сочувствовали Сашке: глядя на студентку с синими тенями под глазами, каждый вспоминал собственные голодные институтские годы.
Вот только на Всеволода Алексеевича у Сашки не оставалось ни времени, ни сил. Он выпал из её ставшей слишком насыщенной жизни, хотя она по-прежнему сверяла свои поступки с ним, каждый раз, когда у неё возникали сомнения, примеривала ситуацию на Туманова: как бы поступил он? Что бы он ей посоветовал?
Третий курс запомнился появлением огромного количества новых и сложных предметов: патанатомии, патфизиологии и особенно фармакологии. Фармакология ей нравилась, это была уже максимально приближённая к жизни и реальной медицине наука; Сашка с удовольствием разбиралась в принципах действия того или иного вещества на организм, штудировала справочники, сидела по ночам над задачками. Со второго семестра добавилось акушерство и гинекология, и с первого же посещения роддома Сашка окончательно уверилась, что женским врачом ей не быть. Крики новорожденных, стоны рожениц, истеричные папаши под дверями, неприятнейшие виды и мучения, которыми сопровождается появление на свет нового человека, — нет, это всё не для неё, увольте. Многим девчонкам в группе предмет понравился, а Сашка решила, что ну его к чёрту. То ли дело её тихие старички в военном госпитале, которые почти никогда не вопят, потому что у них банально нет на это сил.
Другим знаменательным событием третьего курса стало появление у Сашки ноутбука. Необходимость в нём назрела давно, писать рефераты и курсачи от руки было уже просто неприлично, а на походы в библиотеку не хватало ни времени, ни энергии. Ноутбук, как ни странно, подарили родители на её день рождения. У Сашки вообще с ними неожиданно улучшились отношения, вот уж правда говорят, что чем дальше, тем роднее. В Мытищи она выбиралась хорошо, если раз в месяц, а то и в два, тратить единственный выходной на изнурительную поездку в Подмосковье, а потом назад совершенно не хотелось. Да и что делать дома? В её комнате теперь была обустроена родительская спальня, и Сашка ночевала в зале на диванчике. Но чаще срывалась назад, в Москву уже поздним вечером воскресенья, предпочитая свою пусть крошечную, но единолично ей принадлежащую комнатку в блоке общаги.
С ноутбуком жить и учиться стало гораздо веселее, особенно после того, как одногруппница из соседней комнаты предложила вместе платить за вай-фай в блоке и вместе же им пользоваться. Благодаря регулярным дежурствам в военном госпитале деньги у Сашки имелись, а оплату Интернета она сочла разумной тратой. И теперь перед тем, как лечь спать, чаще всего уже глубокой ночью, Сашка, уже устроившись в постели, совершала короткую вылазку в Сеть. Маршрут всегда один и тот же: забить в поиск заветное словосочетание «Всеволод Туманов», отфильтровать результаты по дате и за несколько минут следом за ним пролететь из Владивостока в Хабаровск, заглянуть в леденющий концертный зал где-нибудь в Якутске, смотаться на корпоративчик в Белоруссию. А главное, убедиться: жив, здоров, работает. Ещё на минутку заглянуть на форум, пробежаться по новым сообщениям, переброситься парой фраз с кем-нибудь из завсегдатаев насчёт новой песни и с чувством выполненного долга захлопнуть крышку ноутбука, почти сразу проваливаясь в долгожданный сон.
Странно всё-таки получилось. Переезжая в Москву, она думала, что будет видеть его часто, а в реальности получалось пару раз в год. Почти так же, как когда она жила в Мытищах. И дело было не только в деньгах, которых вечно не хватало на билеты (какие же они тут дорогие!). Сидя на не очень интересной лекции, Сашка порой думала, что глупо упускать столичные возможности. Что надо собраться и куда-нибудь пойти. Если не на концерт, то хоть к его офису. Но занятия заканчивались, и в голове оставалась единственная мысль — добраться бы до общаги и рухнуть в кровать.