ред. Что она делает за кулисами? Почему прислуживать Туманову попросили её? Куда логичнее было бы поставить на её место парня. Девушка, таскающая цветы, которые не может удержать взрослый мужик? Дикость.
Но рассуждать было некогда, да и не с кем. Сашка стояла, где поставили, и ждала начала действа. Или хотя бы появления Всеволода Алексеевича. Наконец он вышел. В костюме с бабочкой, воротник-стойка впился в подчелюстные лимфоузлы (тьфу, вот ведь привычка мыслить анатомическими категориями), накрашенный так сильно, что вблизи можно было счесть за Пьеро — белое лицо, подведённые чёрным глаза и красным губы. Но Сашка уже знала, что это театральный грим, нарочито яркий. Из зрительного зала и с экрана телевизора он будет смотреться естественно, да и камера «съест» лишние краски. А вблизи, конечно, жуть.
Уже по тому, как он шёл, как смотрел, словно сквозь окружающих, Сашка поняла, что он на взводе. Хотела поздороваться, но он скользнул по ней равнодушным взглядом и, прежде чем она открыла рот, рявкнул на семенящего по пятам Рената:
— Почему зрители уже в зале? Я же просил не пускать до третьего звонка.
— Требования зала, Сева. Они не могут пустить людей в последний момент, народ не успеет занять места. А задерживать начало нельзя, не уложимся. Зал закроют ровно в двенадцать, даже если у тебя будет программа ещё на два часа. Я же тебе говорил.
— Да плевать мне, что ты говорил! Я хотел ещё раз финальную песню прогнать. А, ладно. Кому там в конце какая разница будет, все на метро побегут. Сколько времени? Без трёх минут? Начинаем! Раньше сядем, раньше выйдем!
И шагнул на сцену с таким видом, будто делал что-то чрезвычайно неприятное. Впрочем, в следующую секунду уже ослепительно улыбался, превратившись в того Туманова, которого ждали и любили зрители.
Сашка, затаив дыхание, наблюдала за произошедшей метаморфозой, стараясь не очень удивляться, повторяя себе, что он артист. Такая профессия — каждый день создавать праздник. Если не уметь мгновенно переключаться, сойдёшь с ума. Лампочки перегорят. За сценой он не обязан излучать радость и счастье.
После первой песни его и правда завалили цветами, и Сашка, обмирая от волнения, три раза запнувшись, всё-таки дошла до него. Встала чуть позади, не смея окликнуть. Он сам заметил, повернулся, сгрузил букеты ей на руки и тут же снова схватился за микрофон, чтобы дальше шутить, говорить, петь. Для него всё заняло секунды, а Сашке они показались вечностью. Словно в замедленной съёмке она видела его лицо, очень близко, да ещё и в ярком, слепящем свете. И, кажется, впервые осознавала, сколько ему на самом деле лет. Сейчас она могла разглядеть и седые виски, и глубокие, даже с гримом заметные морщины, пересекающие лоб, и сухую, в коричневых пигментных пятнах кожу на шее, которую забыли припудрить. А главное, глаза. Глаза старой больной черепахи, водянистые, равнодушные, медленно смаргивающие, почти без ресниц.
Цветы она, как и было велено, швырнула на колонку. Выбрала из кучи веников два поприличнее, отложила в сторонку.
— Для Сапфиры и Гранд? — поинтересовался уже знакомый голос.
Сашка обернулась и увидела Тоню. Девушка стояла с чашкой в руках, бледная, растрёпанная, но всё же не такая жалкая, как на улице.
— Для них. Ренат велел выбрать цветочки «от Всеволода Алексеевича», — усмехнулась Сашка.
— Он всегда так делает. Он вообще на редкость постоянен, всё по одному сценарию. Цветы гостям из числа подаренных, тёплое питьё, — она кивнула на чашку, которую держала, — после каждых пяти песен, чтобы голос не садился. Как будто спасёт! И как будто не всё равно, каким голосом под фанеру шпарить.
— Рассказывай! — машинально вскинулась Сашка. — Туманов всегда работает вживую.
Сказала и осеклась. С кем спорит? С костюмером, которая каждый день у кулис стоит? А просто включилась старая привычка с пеной у рта защищать любимого Всеволода Алексеевича от каждого, кто косо посмотрел в его сторону. На форуме, в случайном разговоре — не важно.
Тоня лишь печально улыбнулась.
— Он «дабл» поёт. Поверх фонограммы своим голосом. И, честно говоря, получается ещё хуже, чем с «фанерой», звук расслаивается, сильнее все косяки слышно. Но его же не переубедишь. Что ты так смотришь? Старенький он уже. Если морда висит, как у шарпея, почему же связки должны быть молодыми? Стареет весь организм целиком.
Уж Сашке это можно было не рассказывать, она и так прекрасно знала. Но предпочитала не помнить.
— А тебе не попало за костюм? — поспешила она перевести тему разговора.
— Попало, конечно. — Тоня пожала плечами. — Тоже традиционно. Не за пятна, нет, кофр спас. На сей раз рубашка оказалась перекрахмалена. А три дня назад орал, что я недокрахмалила. Ой, как будто ему не всё равно, сейчас две песни споёт под софитами, и ту рубашку отжимать можно будет. Лишь бы поорать.
— Такой злой шеф?
Хотела бы Сашка сказать всё, что думает. Как она и предполагала, всем в коллективе он плохой, все его критикуют. И директор глаза закатывает, и костюмерша кривится. А то, что все живут за его счёт, это ничего! Не будет он выступать, куда они все пойдут, интересно? Но Тоня покачала головой.
— Нет, он хороший, на самом деле. Просто нервничает сегодня, всё-таки в Москве концерт, тут публика зубастая. А так хороший. Лучший…
И встретившись с ней глазами, Сашка поняла, что нашла того самого человека. По-настоящему своего.
Часть 4Тонечка
— А сейчас выступает Тонечка Елизарова! Давайте похлопаем, дети! Тонечка исполнит для нас русскую народную песню «Барыня»!
И Тонечка под нестройные хлопки пока ещё детсадовцев, которым уже совсем скоро предстоит стать первоклашками, выходит на импровизированную сцену — в кружок, образованный детскими стульчиками. Воспитательница включает магнитофон, и под разудалую музыку Тонечка вертится, уперев руки в боки, швыряя толстую косу то вправо, то влево:
— Барыня, барыня, сударыня, барыня! Э-э-эх!
«Э-э-эх» у неё особенно хорошо получается. Голос у Тони звонкий, весёлый — и выступать ей нравится. Нравятся аплодисменты, похвала воспитательницы, умилённые взгляды родителей, собравшихся на утренник, а больше всего нравится шоколадный заяц в блестящей обёртке, которого ей торжественно вручают. Гонорар!
Тоня судорожно вздохнула, приваливаясь к холодной каменной стенке с облупившейся штукатуркой. Как же в детстве всё было просто! Вышла в круг и пой себе! И все радуются, и ты звезда не только своей группы, но и всего детского сада. Какая бы комиссия ни нагрянула, тебя одевают в самое красивое платьице и ставят на стульчик. Наша Тонечка, наша Тонечка! Потом в школе то же самое — Тонечка споёт на первом звонке, своём собственном первом звонке, тряся огромным бантом и дрожа тощими коленками. Не от страха, сцены она совершенно не боялась, от холода — очень уж промозглым выдалось первое сентября. И все четыре года началки будет петь, петь, петь. Детская эстрадная студия «Олимп» станет следующим закономерным этапом, но тут уже всё серьёзнее: занятия с педагогами, отчётные концерты, выступления на городских праздниках. И участие в ежегодном конкурсе юных талантов — как без него! На областные соревнования от студии отправляли лучших, но лучших в студии много. Со всего Иркутска в «Олимп» приезжают заниматься поющие дети, тут каждый — звезда. Каждый год Тонечка надеялась, что уж теперь-то наверняка отправят её, она же вон как выросла творчески, и верхи напела, и низы уже сформировались, и репертуар расширила. Ей, с её народным пением, вообще пришлось туго, поначалу Алексей Палыч даже брать её не хотел. Народница? Ну так пусть идёт в народный коллектив, а у нас тут эстрада. Но Тонечка спела «Валенки» в современной обработке, да ещё и сплясала, и суровый педагог растрогался, взял «кнопку» под своё крыло. Но на конкурсы не отправлял, полагая, что и репертуар у Тони неподходящий, и вообще мала ещё, успеет. Её все воспринимали младше, чем есть на самом деле, из-за маленького роста. Спохватились, когда Тоне исполнилось пятнадцать — на конкурс допускались только дети до шестнадцати лет. Подростки, обычно уже лауреаты всё того же областного соревнования, ездили в Москву на «Утреннюю звезду», а потом поступали в какой-нибудь столичный вуз. Пределом мечтаний была, конечно, Гнесинка, но и ГИТИСом не гнушались, тем более что там открыли эстрадное отделение.
И вот теперь Тоня стояла в кулисах их затрапезного ДК и ждала своего выхода. Следовало бы радоваться, но почему-то не получалось. Вероятно, причина крылась в Луизе, стоявшей неподалёку и тщательно поправлявшей макияж, и без того слишком яркий, слишком вызывающий, на Тонин вкус. Да в Луизке всё было вызывающим, взять хотя бы платье это пошлое, с блёстками и таким вырезом, что сиськи вываливались. Облачённые, кстати, в такой же блестящий лифчик. Лизке через две недели исполнялось шестнадцать, для неё этот конкурс точно последний шанс заявить о себе.
Тонечка снова вздохнула, подошла к большому и мутному зеркалу, заботливо кем-то поставленному прямо у выхода на сцену, чтобы артисты могли в последний раз оценить свой внешний вид, прежде чем предстать перед зрителями. Зеркало отражало её в полный рост, во все сто шестьдесят сантиметров с каблуками. Ой, да какие там каблуки, малюсенькая «рюмочка». На шпильках, как у Луизки, в русском танце не покрутишься, да и к платью они не подойдут. Платье у Тони тоже в народном стиле, с белым расписным верхом, с красным широким низом, который поднимается и вертится вокруг ног колокольчиком, когда она пляшет в припеве: «Ах, мамочка, на саночках, каталась я не с тем…» Ни с кем она, в общем-то, ещё не каталась, а песня весёлая, публике нравится. Тоня очень надеялась, что понравится она и конкурсному жюри.
На лбу предательски вспухли сразу три прыща. Когда успели? Утром, малюя чёрным брови и красным губы под стать наряду, Тоня их и не видела. Надо бы запудрить, но вся её небогатая косметика осталась дома. Забыла как назло косметичку в ванной комнате. Не дай бог Ритка найдёт, всё ведь перепортит.