— Так что, я не знаю, мам. Давай я больше не буду туда ходить, — заключила Тоня и собрала ложечкой остатки торта с блюдца.
— Ну и правильно, — неожиданно легко согласилась мама. — Что за профессия такая — певица? В «Седьмом небе» по вечерам петь? Жующий народ развлекать? Глупости это, Тонечка. Андрей правильно говорит, надо на бухгалтера выучиться. Они и раньше хорошо зарабатывали, а сейчас так вообще, самые востребованные люди бухгалтеры да юристы. А может, на юриста? Я слышала, на Краснотурьинской колледж открыли какой-то, можно узнать. И ездить недалеко.
Тоня ничего не ответила, горестно вздохнула. Только потому, что бухгалтером советовал стать дядя Андрей, идея ей решительно не нравилась.
— У тебя ещё целых полгода впереди. Потратить их на учёбу, — посоветовала мама. — Там видно будет. А в кружок свой, если не хочешь, не ходи. Я тебе всегда говорила, гнилой народ эти артисты. И Палыч твой такой же.
Это была середина девяностых, время, когда страну шатало и кидало из крайности в крайность, если помните. И Тоня, самая старшая из нас, в полной мере ощутила «эпоху безвременья». Она, по-моему, даже октябрёнком побыть успела, а может, и пионером. Представьте, в первом классе ты носишь звёздочку и салютуешь портрету Ильича, а когда приходишь после каникул, вдруг оказывается, что звёздочки никому не нужны, в пионеры тебя принимать не будут, а на месте Ильича висит васнецовская «Алёнушка». Помните «Алёнушку»? Это же додуматься надо — такую депрессивную картину над школьной доской повесить, чтобы детям вслед за ней хотелось от тоски утопиться. Но надо же было чем-то закрыть дырку в стене, оставшуюся от вождя мирового пролетариата.
Мы, — я, Нюрка, Сашка, уже родились в этом бардаке, воспринимали его как норму. А Тоня оказалась на границе времён. Она неплохо писала сочинения, знаете ли, могла журналистом стать. Но журналистов тогда планомерно отстреливали. Или взрывали вместе с редакциями газет. И в Тонином сознании отложилось, что это очень опасная профессия. А вот звёзды эстрады тогда были в фаворе, они стали чуть ли не главными людьми в стране, заменив на телеэкранах тружеников колхозов и заводов. Помните «огоньки» тех лет? Вы должны помнить, я-то уже записи смотрела. Из-за Всеволода Алексеевича, разумеется, он тоже участие принимал. Такой потерянный, как побитая собака. Вроде и рад, что позвали, не забыли, и в то же время не понимает, как себя вести в творящейся вокруг вакханалии. Он-то привык к совсем другим «огонькам», где все в бабочках, пьют лимонад и поют что-нибудь из Пахмутовой. А тут и пьют по-настоящему, да не пьют, а лакают «Хэннеси», подаренный спонсорами. Которые, кстати, тут же, за столами, в малиновых пиджаках, отличимые от официантов разве что по бандитским рожам. И дресс-код совершенно другой, особенно для девушек. На какой-то записи, помню, некая популярная тогда певица прямо во время исполнения песни к нему на колени залезла. А юбка у неё такая, что считайте, и нет её. А Всеволод Алексеевич с Зариной, между прочим. И оба сидят такие обалдевшие, не зная, что делать. Не прерывать же номер барышни! М-да, тяжко ему приходилось. Потом освоился, конечно.
Но это для его поколения было дико. А мы все воспринимали эстраду именно такой: красивая жизнь с яркими платьями, дорогими машинами, аплодисментами, поклонниками. Тогда все девчонки мечтали стать или фотомоделями, или певицами. Путь в фотомодели для Тони изначально был заказан, но в певицы — почему нет? Тем более, она с детства пела. И голос у неё, то ли от природы поставленный, то ли бабкой её, там уже не разберёшь. Ещё и кружки` все эти пооткрывались, студии для юных талантов, которыми руководили бывшие деятели бывшей культуры. Они быстро перековались в «продюсеров», мечтали вырастить новых звёзд в своих провинциях. Тот же Палыч, я думаю, надеялся, что Орлова выстрелит в «Утренней звезде» и прославит его имя. Нет, ну кто-то и выстреливал, конечно, только старых учителей все мигом забывали, перебравшись в столицу.
Но Тоне и это не грозило с её незвёздной внешностью и немодным голосом. А профессия бухгалтера казалась такой надёжной, такой правильной в сумасшедшем мире бурно развивающейся коммерции. И в конце концов она отправилась в колледж, к огромному удовольствию дяди Андрея. И получился бы из неё, наверное, неплохой бухгалтер. Но как всегда, Всеволод Алексеевич всё испортил…
Ей оставался всего год до окончания училища. Подумаешь, какой-то год. Сдать выпускные экзамены — и профессия в кармане. И учиться оказалось несложно, никто в её группе звёзд с неба не хватал, достаточно было регулярно появляться на занятиях, чтобы получить зачёт и даже экзамен автоматом. А нудные лекции скрашивала мысль о том, что после них Тоню ждёт очередной урок вокала с чудесной Инессой Павловной, преподавательницей музучилища. Такой вот компромисс между мечтой и реальностью. В первой половине дня Тоня слушала основы бухгалтерского учёта, а во второй музицировала с Инессой Павловной. Пела больше для души, ни на что не претендуя. Иногда выступала на городских праздниках. Ко Дню Победы они с Инессой Павловной разучили «Катюшу» в народной манере, и Тоня с успехом исполняла её на благотворительных концертах для ветеранов. Аплодисменты и восторженные глаза зрителей опьяняли, но гонораров ей никто не платил, а отчим неоднократно намекал, что пора бы Тоне самой зарабатывать себе на жизнь. Со следующего года Тоня твёрдо решила устроиться куда-нибудь на подработку. Но для начала хотелось отметить наступившее лето и устроить себе хотя бы маленький праздник. И она напросилась с матерью в рейс.
Изредка она так с ней ездила, в купе проводников. Главное, сидеть тихой мышкой, на глаза начальнику поезда не попадаться. Мать была не против, ей даже нравилось брать Тоню с собой, какая-никакая, а помощь. Тоня охотно выполняла материны обязанности: готовила чай, мыла туалеты. Часами могла наблюдать, как мелькают за окном верстовые столбы, а маленькие посёлки сменяют большие города. Наконец поезд прибывал на станцию «Москва Товарная», и Тоня, весёлая, полная предвкушений, выпархивала из вагона. В её распоряжении был почти целый день, поезд отправлялся в обратный путь только вечером. За день она успевала вдоволь погулять по магазинам, подышать столичной жизнью, окунуться в её суету и шум. Она редко что-то покупала, откуда взять деньги? Но гуляла с упоением.
В тот раз она направилась прямиком в парк Сокольники. Просто потому, что ещё никогда там не была. Слышала, что зимой в парке огромный каток, а летом всякие выставки. Ничего не планируя, ничего заранее не выясняя, повинуясь то ли интуиции, а то ли року, спустилась в метро и поехала в Сокольники.
Парк оказался большим, по-московски шумным, играла громкая музыка, а народ плавно тёк в одном определённом направлении. Тоня присоединилась к толпе и вскоре увидела открытую сцену, на которой выступал очень знакомый дядька. Туманов! Тот самый, который звал её в свой коллектив, то ли в шутку, то ли всерьёз, на том приснопамятном конкурсе. Он ничуть не изменился: подтянутый, улыбающийся, пел что-то задорное, приплясывал на сцене. И Тоня вдруг подумала, а почему нет? Подойти сейчас и подколоть: звал, мол, в Москву? Вот, приехала! Лёгкий Тонин характер не терпел колебаний. Сказано — сделано. Быстро доев эскимо, Тоня протиснулась через толпу к заднему выходу на сцену. Возле него стоял здоровый лысый мужик с раскосыми глазами. Недобро посмотрел на Тоню, но та ему улыбнулась в ответ и встала неподалёку.
Пока Туманов пел, припоминала, как его зовут. Всеволод… А дальше как? Александрович? Андреевич? Алексеевич? Да, точно!
Наконец тот появился на лестнице, кинул в руки лысому мужику собранные букеты — довольно облезлые розы и несколько гвоздичек. Небогатый улов, отметила машинально Тоня. А сама уже сделала шаг навстречу.
— Всеволод Алексеевич, вам талантливая певица в коллектив не требуется? — громко выпалила она, как всегда не успев подумать.
Туманов аж споткнулся, чуть не слетел со своей лестницы. Осторожно спустился, держась за перила. С ухмылкой посмотрел на Тоню.
— А вы, девушка, уверены, что прямо-таки талант?
— Так послушайте!
И, не дожидаясь приглашения, топнула ногой, раскинула руки и как дала: «Расцветали яблони и груши, поплыли туманы над рекой!..» Какой-то кураж она сегодня поймала. Она в Москве, солнце светит, жизнь бьёт ключом, чего же ей не радоваться? Так и спела, притопывая и прихлопывая, на кураже, всю песню. Только потом сообразила, что без сарафана, в джинсовой юбке и обтягивающей майке, смотрится странновато. Но Туманову, кажется, понравилось. Он продолжал улыбаться, склоняя голову то налево, то направо, будто пытаясь понять, что за диво перед ним такое дивное.
— Ещё что знаешь? — спросил он, когда Тоня закончила.
— «Барыню» знаю, «Мамочку».
— Ну давай.
На «Барыне» он вдруг начал подпевать, тихо, себе под нос, будто примериваясь, как будут звучать их голоса вместе. Потом кивнул, тоже сам себе, а Тоне махнул рукой.
— Достаточно. Ну-ка пошли в машину, а то на нас народ уже заглядывается, сейчас за автографами ломанутся.
На самом деле на них поглядывали, но близко никто не подходил. И у Тони сложилось впечатление, что не очень-то этой праздной толпе Туманов и нужен. Концерт сборный, они давно уже слушали другого исполнителя, какую-то молоденькую звёздочку в короткой юбке. Но в машину она вместе с Тумановым села, на заднее сиденье, непривычно холодное, кожаное. У отчима был «Москвич» с матерчатой, вытертой обивкой.
— Где-то я тебя видел, — пробормотал Всеволод Алексеевич, продолжая разглядывать Тоню как диковинную зверушку.
Тоня радостно объяснила, напомнила и про конкурс, и про специальный приз, которым он её одарил. Всеволод Алексеевич внимательно слушал, только головой качал.
— Надо же, отважная. Вот так взяла и приехала? Восемнадцать-то тебе есть? Ну, это хорошо. Ренат, — вдруг переключился он на лысого, севшего за руль. — Давай-ка на студию. Попробую с ней записать что-нибудь.