Потом Тоня часто пыталась воспроизвести в памяти эту ночь, но ничего не получалось. Она запомнила только волну нежности, накрывшую её с головой. И сигареты. Почему-то они удивили её больше всего. Подумать не могла, что Всеволод Алексеевич курит, прежде никогда не видела. А он достал из барсетки пачку, зажигалку, и прошёл к окну, обернув бёдра простынёй. Простыня свисала и волочилась по полу, и Тоня видела, что у него невероятно кривые ноги, сходящиеся в коленках буквой Х. В брюках незаметно. В концертном костюме, причёсанный, в гриме, он красив, как бог. А сейчас? А сейчас просто красив. И какая разница, что у него кривые ноги?
На следующий день они вернулись в Москву, самолётом. Всеволод Алексеевич всю дорогу горячо обсуждал с Ренатом какую-то неустойку и костерил некоего Олега, который их якобы подвёл. В сторону Тони он даже не смотрел. Как, впрочем, и в сторону всех остальных участников коллектива. Родик и дядя Саша лениво играли в крестики-нолики, Кэт читала роман в мягкой обложке, а Тоня сидела возле иллюминатора и ничего не могла понять. Всеволод Алексеевич выпроводил её на рассвете, очень мягко намекнув, что ему нужно хоть немного поспать. Как будто нельзя спать вместе. А потом, когда встретились в вестибюле гостиницы, между ними уже была стена отчуждения. И возвёл стену Туманов. Тоня почувствовала её с первой секунды. Он смотрел мимо Тони. Не улыбался, не шутил, подгонял музыкантов, обещая, что не оплатит им новые билеты, если они опоздают.
— Пешком до Москвы пойдёте, — ворчал он, залезая в машину.
Тоню с собой не позвал. Ничего, доехала на пазике, невелика беда. Но что, что случилось? Что она сделала не так?
В аэропорту Ренат вручил ей ключи и бумажку с адресом.
— Твоя новая квартира. На месяц вперёд оплачена, дальше будешь платить сама. Район, конечно, дерьмо, но метро рядом. Три дня выходных, седьмого работаем в сборном концерте. Я позвоню. Да, чуть не забыл. Гонорар.
Протянул ей белый конверт и поспешил за шефом, стремительно удаляющимся в сторону парковки, где его уже ждал водитель. Тоня проводила их обоих взглядом. Повернулась к Кэт. Та деловито пересчитывала деньги в своём конверте.
— Ренат, сука, опять сотню зажал, — пробормотала она. — Всегда обманывает. Пышка, ты свои-то пересчитай.
Тоня рассеянно посмотрела на конверт, потом на Кэт. Она даже не знала, сколько должно быть в конверте. И не предполагала, что ей что-то причитается. Да она бы бесплатно пела, только на сцене бы стоять. И рядом со Всеволодом Алексеевичем.
— Кэт… Кэт! А куда он поехал?
— Кто? — Катька наконец оторвалась от подсчётов.
— Туманов же.
Кэт как-то странно на неё посмотрела, пожала плечами.
— Домой к жене, наверное. А может, и не к жене. Думаешь, в Москве мало мест, где нашего Севушку обогреют и обласкают? Или вообще на футбол рванул, он любит после гастролей, в качестве разрядки. Достают его эти песни-пляски, а спорт — отдушина вроде как. А что?
Тоня покачала головой. Ничего. Совсем ничего.
Следующие два месяца пролетели для Тони как сон. Иногда прекрасный, но порой и мучительный. Недели без гастролей казались ей невыносимо долгими и скучными. Съездить домой и навестить родных было нельзя — Ренат мог позвонить в любой момент и вызвать на концерт, часто за пару часов до его начала. Не сольный концерт Туманова, конечно, такие вещи планируются заранее. Дёргали в основном на «сборные солянки», где требовалось выйти на одну-две песни. Но всё равно: собирайся, мчись до метро, там с пересадками до центра. Прибегаешь взмыленная, ни причёски, ни макияжа, кое-как приводишь себя в порядок в общей гримёрке, где дядя Саша влезает в брюки, а Кэт клеит накладные ресницы, обсуждая с Родионом, что Севушка опять с похмелья и злой, как чёрт. И на сцену, на сцену бегом.
Часто выступали в каких-то сомнительных кабаках, перед пьющими и жующими толстопузами в малиновых пиджаках. Они неизменно пытались пригласить Кэт танцевать, а Всеволода Алексеевича в итоге усаживали рядом с собой за стол и начинали спаивать. И он пил и пел, совмещая одно с другим до потери дикции. А Тоня, остававшаяся на небольшой ресторанной сцене в компании музыкантов, чувствовала себя полной дурой. Её танцевать обычно не звали, Кэт толстопузам нравилась больше.
Тоня боялась «кабацких концертов», боялась, что кто-нибудь всё же обратит на неё внимание, и ей придётся отбиваться от пыхтящих и слюнявых ухажёров.
— Дура, — фыркнула Кэт, когда Тоня имела неосторожность озвучить свои опасения. — Наоборот! Строй им глазки, улыбайся. Может, подвернётся неженатый? Ну или женатый, но без принципов? Тебе свою судьбу надо устраивать, нет? Или ты собралась до пенсии у Севушки на подпевках стоять?
— Я… Не…
Тоня так растерялась, что даже не нашла, что ответить. А Кэт только глаза закатила.
— Ну конечно, «я другому отдана и буду век ему верна». Ещё одна… Ты думаешь, первая, что ли? Про Севушку можешь забыть. Он не трахается с коллективом.
— Но…
— Но один раз — не пидорас, — продолжила Кэт, копаясь в косметичке. — Один раз в год, знаешь ли, и палка стреляет. А на большую и светлую любовь можешь не рассчитывать. Так что мой совет остаётся в силе — улыбайся «пиджачкам». Твоя предшественница вот вполне удачно махнула и замуж, и в декрет.
Тоня тогда едва сдержалась, чтобы не расплакаться. А потом постаралась как можно быстрее выбросить слова Кэт из головы. Нет, не может быть. Кто угодно, но только не Всеволод Алексеевич. Просто Кэт его не любит, как и дядя Саша, как и Родион. Они все судачат за его спиной, что, на её взгляд, как минимум нечестно. В конце концов, именно Туманов обеспечивает их всех работой. И относится он к коллективу нормально, не требует больше, чем необходимо. Ну кричит иногда, но по делу же! А они снисходительно зовут его Севушкой и считают старым дураком, чуть ли не слабоумным.
Всеволод Алексеевич по-прежнему не обращал на неё внимания, держался подчёркнуто отстранённо, не допуская ситуаций, когда они остались бы наедине. Вокалом с ней больше не занимался, после выступлений сразу уезжал, и никто никогда не знал, куда. Тоня исподтишка наблюдала за ним, пока они ждали в кулисах своего выхода, научилась распознавать его настроение. В Москве он как будто хуже себя чувствовал, чем на гастролях, часто приезжал хмурый и разбитый, и только в последний момент перед выходом на сцену собирался, натягивал на лицо улыбающуюся маску артиста, которая слетала, стоило ему выйти из света рампы обратно в спасительный полумрак закулисья. Но едва они проходили зону досмотра в аэропорту, чтобы лететь куда-нибудь на Дальний Восток или садились в поезд, Туманов словно оживал, молодел лет на десять. Шутил, заигрывал со стюардессами и проводницами, иногда мог даже спеть что-нибудь, совершенно не соответствующее его сценическому образу, «Мурку», например. Аккомпанируя себе ложками. И вскоре Тоня сделала вывод, что в Москве кроется какой-то источник проблем Туманова, уехав от которого, он снова начинает радоваться жизни.
Но в любом случае всё это не касалось Тони. Их с Всеволодом Алексеевичем дороги хоть и пересеклись в одной невозможно горячей точке кипения, теперь шли параллельно. Близко, да, но не соприкасаясь. И для Тони это было настоящим испытанием. Смотреть, как он переодевается в гримёрке, стягивая мокрую насквозь рубашку, как стирает грим, оставляя на щеках тёмные разводы, как устало пьёт чай, сжимая стакан двумя руками, так как руки подрагивают после особо тяжёлого выступления. Смотреть, и не иметь возможности подойти, приласкать, пожалеть. Тонина бабушка всегда говорила, что русские женщины не любят, а жалеют. Смысл этой фразы она поняла только сейчас. После того что случилось на тех первых гастролях, Тоне всё время хотелось его жалеть.
Особенно тоскливо становилось в те вечера, когда коллектив никуда не вызывали. У Кэт была какая-то личная жизнь, и в подруги она Тоне не набивалась. А больше никого в Москве Тоня и не знала. Бесцельно бродила по своему району, постепенно выясняя, где хороший продуктовый магазин, где недорогая аптека и как можно быстрее добраться до метро. Иногда звонила маме, пару раз ездила на вокзал и встречалась с ней, когда мамин поезд стоял в Москве. Но эти встречи ещё больше её расстраивали, так как приходилось маме врать, говорить, что она абсолютно счастлива и живёт именно той жизнью, о которой мечтала. И так бы оно и было, если бы не Всеволод Алексеевич.
Гастролям Тоня радовалась не меньше его. Но если он уезжал от московских проблем, то Тоню охватывала надежда, что всё наладится. Ведь, может, дело в супруге? Уж не совсем она наивная, понимает, что в Москве у него есть жена и он вынужден вести себя прилично. А на гастролях его ничто не сдерживает. И когда Туманов объявил, что они едут в небольшой пятидневный круиз на теплоходе, во время которого будут развлекать очень солидную публику, Тоня была на седьмом небе от счастья. Круиз на теплоходе! Вот уж идеальное место для продолжения романа! И самое интересное, что Всеволод Алексеевич считал точно так же. Только относительно героя этого романа мнения у них не совпали.
Условия на теплоходе оказались райскими — каждому артисту предоставили отдельную каюту. Всеволоду Алексеевичу, разумеется, многокомнатный люкс, коллективу помещения попроще, но Тоня всё равно была рада, что не придётся спать рядом с Кэт. После того разговора она стремилась свести общение с ней до минимума. Кроме того, Туманов объяснил, что они на полном обеспечении «заказчиков», то есть вся еда и выпивка в ресторане и баре для них бесплатно.
— Но увижу хоть раз кого-нибудь выпившим до концерта, за эти гастроли не получите ни копейки, — строго предупредил он.
Сам, правда, нарушал собственный запрет сплошь и рядом, но к вечернему концерту всегда был в полном порядке.
Выступали они в ресторане теплохода, где каждый день собирались «важные люди», по словам того же Всеволода Алексеевича. Что примечательно, ни одного малинового пиджака не было, вместо них — строгие и явно дорогие костюмы, иногда даже с бабочками. Будто люди и не отдыхают вовсе. А может быть и не отдыхали, потому что за столиками постоянно велись беседы, а лица «важных людей» оставались серьёзными, несмотря на количество выпитого и постоянный аккомпанемент из песен Туманова. Некоторых «