ной из витрин. Сашка цедила растворимый кофе, даже не притронувшись к нажаренной Нурай картошке, и смотрела прямо перед собой. Она только что вернулась с суточного дежурства, дико хотела спать и никак не могла уловить суть того, что рассказывала Нурай.
— И сто`ят они две тысячи! — закончила Нурай. — Баксов!
Сашка встряхнулась, чтобы не уснуть прямо за столом.
— И что? Там цены всегда бешеные. Что ты вообще в ЦУМе забыла?
— Ты не поняла! Туфли один в один как у Зарины. Я видела такие на ней на какой-то фотографии.
Сашка равнодушно пожала плечами.
— Нет, ты представь! Он, значит, пашет как чёрт, зарабатывает, а она туфли по две тысячи долларов покупает.
— Поверь, у неё тоже работа не из лёгких, — вздохнула Сашка, но уточнять не стала, хотя обеим было известно, что Зарина нигде не работала. — Кстати о птичках. Ты нашла что-нибудь?
Нурай уже третью неделю пыталась куда-нибудь устроиться. Но никто в Москве не стремился взять на работу девушку с азербайджанским паспортом. Впрочем, и она не очень настаивала. Звонила по объявлениям, но, сделав пару звонков, успокаивалась и отправлялась гулять. Она хорошо помнила советы из волшебной книжки, оставшейся, к её великому сожалению, в Баку. Достаточно только послать запрос Вселенной, а та уже придумает, как исполнить твоё желание. И если сбылась половина загаданного, то сбудется и остальное. Не нужно форсировать события. В конце концов она ехала в Москву не для того, чтобы снова мыть полы в какой-нибудь затрапезной гостинице.
— Ничего подходящего. — Нурай стала собирать грязную посуду со стола. — Везде требуют или опыт работы, или славянскую внешность, или местную прописку.
Сашка хотела сказать, что долго так продолжаться не может. Что в конце концов хозяйка квартиры узнает, что у неё уже двое жильцов, и поднимет плату. Хорошо, если скандал не устроит. Хотела сказать и то, что ей тяжело жить с кем-то бок о бок. Слишком привыкла она быть сама по себе, привыкла молчать, привыкла ложиться спать, едва выдастся возможность, а не сидеть и вести разговоры о туфлях Зарины. Но в очередной раз промолчала, потому что Нюрка была такой же, как она.
Нет, совсем другой, конечно. Они не совпадали ни по темпераменту, ни по отношению к жизни, ни по интересам. Не считая Туманова, разумеется. Но и его каждая видела по-своему. Нурай нравились его новые песни, Сашка любила старые, из её детства, из плеера, спасавшего от серых будней Мытищ. Нурай с радостным энтузиазмом встречала любую его, даже самую безумную, инициативу, будь то совместное выступление со скандальной лесбийской поп-группой или катание на мотоцикле без дублёра для съёмок клипа. Всё, что ни делал Туманов, было для неё хорошо и правильно. Сашка же могла выступить с резкой критикой, если ей что-то не нравилось. А в последние годы ей всё чаще что-нибудь не нравилось.
И всё же Всеволод Алексеевич прочно связывал их друг с другом. И Сашка в очередной раз промолчала.
Нюрка продолжала наслаждаться Москвой и неожиданно обретённой свободой. Туфли как у Зарины — это, конечно, привлекательно, но она всё же понимала, что мытьём полов на них не заработаешь. Да и не в туфлях ведь дело. И можно без них обойтись, лишь бы не чувствовать ежедневно, ежечасно, что ты должна, должна, должна. Должна ходить на работу, должна заботиться о маме, должна содержать семью. С переездом в Москву все долги испарились. И деньги, как оказалось, совсем не обязательны. Всё самое лучшее — старые дома, церкви, парки — можно увидеть в столице совершенно бесплатно.
О доме она, конечно, вспоминала. Несколько раз даже звонила. Отчаянно врала про подвернувшуюся в Москве работу, которая и вынудила её так срочно уехать. Мама легко принимала на веру что угодно. Так Нурай узнала, что у матери теперь живёт тётя Айя. Иногда мама начинала задавать неудобные вопросы, спрашивала, когда дочь вернётся, жаловалась, что скучает. Тогда Нурай находила повод как можно скорее прервать разговор. Маму было жалко. Но себя жальче в сто раз. Вернуться туда, в беличье колесо и прокрутиться в нём всю жизнь? Без сияющей огнями Москвы, без концертов, без Всеволода Алексеевича? Так и не исполнить все мечты, которые теперь так близко, только руку протяни? Нет уж, увольте.
Кстати, о Всеволоде Алексеевиче. В наконец-то выдавшийся выходной Сашка прошлась с ней по всем памятным местам. Показала двор, где он вырос, липу, на которую он, по его детским воспоминаниям, привязывал качели. Даже школу отыскали, её как раз обнесли забором и собирались сносить. Сашка с увлечением рассказывала историю этих мест, а Нурай едва сдерживала зевоту. Да какая разница, где он вырос? Ну школа, обычная двухэтажная коробка с выбитыми стёклами, от которой через несколько недель останется только пустырь. И на том скоро возникнет очередная высотка. Ну липа. Можно подумать, Всеволод Алексеевич её помнит. Приведи его сюда, он и сам её не найдёт. Она решительно не понимала, зачем так зацикливаться на прошлом? Ведь есть прекрасное настоящее. Почему бы не пойти на его концерт? Они ведь в Москве. Пусть не сольный, до сольного ещё дожить надо, но он почти каждый день где-нибудь выступает. Билеты? А что билеты? У Сашки же есть способ пройти и без них, Нурай давно просекла. Только Сашка на эту тему упорно не говорила. Жалко ей, что ли? И сама не ходит, и другим не даёт.
А тут и повод появился. Всеволод Алексеевич вдруг решил возродить старую традицию и провести конкурс эстрадной песни. С такого конкурса он сам когда-то начинал, и с тех пор свято верил, что это настоящая дорога в жизнь для молодого исполнителя. Он, правда, упустил из виду, что раньше эстрадные конкурсы проводило государство, оно же и проталкивало подходящих по образу исполнителей на большой экран. Но детали Туманова всегда мало интересовали. Он загорелся идеей и принялся с энтузиазмом воплощать её в жизнь. О конкурсе рассказывал во всех интервью, привлекая внимание зрителей и потенциальных спонсоров, размахивая руками, говорил, что для проведения конкурса арендует Кремлёвский дворец, что транслировать концерт будет один из центральных каналов, но не уточнял, какой именно, так как между ними, по его словам, шла ожесточённая борьба за эксклюзивный материал. Туманов обещал, что победителей конкурса увидят тысячи зрителей и сотни продюсеров, и последние, безусловно, будут счастливы взять под своё крыло юные таланты. Словом, мероприятие обещало быть грандиозным.
Сам Всеволод Алексеевич собирался председательствовать в жюри вместе с другими состоявшимися звёздами.
— В общем, позовёт Рубинского и какую-нибудь Сапфиру, — ворчала Сашка, уставившись в ноутбук, — и устроят междусобойчик. Сами будут петь полконцерта, потом по-быстрому прогонят конкурсантов, раздадут награды и свалят на банкет.
Нурай намывала окно к Пасхе. Она православные праздники никогда не отмечала, но ведь принято же к Пасхе окна мыть? И вообще приятно с чистыми окнами жить. Она уже дважды меняла воду в тазике, а теперь вытирала стекло насухо скомканной газетой — чтобы разводов не оставалось.
— Вот почему ты всегда во всём видишь плохое? — отозвалась она с подоконника. — У Всеволода Алексеевича будет концерт в Москве, пусть даже пополам с конкурсантами. Почему ты не радуешься?
— Потому что пролетит он с этим конкурсом, как фанера над Парижем, — буркнула Сашка и застучала по клавишам. — Потому что на дворе давно не семидесятые, и его юные таланты на фиг никому не нужны, только Всеволоду Алексеевичу об этом сообщить забыли. Потому что мне теперь писать анонс этого грёбанного конкурса и проводить розыгрыш бесплатных билетов на его сайте.
Нурай промолчала. То, что сайтом Туманова занимается Сашка, она узнала, только поселившись вместе с ней в одной квартире и то не сразу. Сашка сей факт особенно не афишировала, даже на самом сайте не было никаких упоминаний о ней. Но несколько раз в неделю, как бы ни была занята на работе, во сколько бы ни пришла домой, бралась за ноутбук и готовила материал: что-то писала, отвечала на письма, подбирала фотографии. Пару раз заглянув ей через плечо, Нурай всё поняла. Новость оказалась не из приятных. Нет, она, конечно, не питала иллюзий, понимала, что сам Туманов вряд ли сидит в Интернете и выкладывает отчёты о своих концертах. Но надеялась, что у него есть для этого специальная команда. А теперь оказывается, что вместо команды — Сашка. И Нурай снова чувствовала себя словно за бортом жизни. Почему она? Ну почему всегда она? Она ведь даже не журналист. Подумаешь, ординатор какой-то там затрапезной больницы.
— Просто больше никому не надо, — ответила Сашка на её прямой вопрос, пожав плечами.
Но Нурай ей ни капли не поверила.
И вот теперь Сашка писала анонс для конкурса и разыгрывала среди поклонников Туманова бесплатные билеты. А ей, Нурай, билет даже не предложила! Хотя прекрасно знала, что та три месяца живёт в Москве, но ни разу не попала на его концерт!
Ладно, если говорить честно, Нурай уже дважды его видела. Первый раз на Арбате. Найти его дом труда не составило, правда, территория двора оказалась огороженной, так что Нурай пришлось остаться снаружи, у шлагбаума. Она просто стояла там, ни на что не надеясь. Туманов мог ночевать на даче за городом, мог быть на гастролях, а мог давным-давно уехать на какую-нибудь съёмку или в офис. Но седьмое чувство подсказывало Нурай, что она мёрзнет на холодном ветру не зря, что Всеволод Алексеевич дома. Ей казалось, она ощущает его присутствие, хотя, с учётом территории двора и седьмого этажа, на котором он жил, расстояние их разделяло приличное. И всё же она ждала. И дождалась! Когда к шлагбауму подъехала роскошная чёрная «ауди» с галогеновой подсветкой на хищно прищуренных фарах, Нурай сразу поняла — это за ним. Хотя опять же, в этот двор могли заезжать десятки дорогих машин. И у него, вроде бы, был «мерседес». Но «ауди» остановилась у шлагбаума, нагло перегородив дорогу. Нурай стояла в десяти шагах от неё и понимала, что сейчас должно что-то произойти. И произошло. Калитка вдруг открылась, и из неё вышел человек в длинном пальто и шляпе, надвинутой почти на глаза, но плох тот поклонник, который не узнает любимого артиста в любой маскировке — по фигуре, по походке, да просто по энергетике. И Нурай узнала. Хотела ринуться ему навстречу, но не сдвинулась с места. Стояла и смотрела, как он кивает водителю, распахнувшему перед ним дверь, как бодро залезает в машину. «Ауди» рванула с места, и Нурай осталось только проводить её взглядом.