— Сволочь…
Кажется, это был первый раз, когда Сашка позволила себе произнести подобное в адрес персонального божества. Но Тоня только хмыкнула.
— Не все обязаны хотеть детей. И любить их тоже не все обязаны.
— Я думала, у них с Зариной не получалось…
— У них с Зариной, может, и не получалось. Кто ж их знает? Но у Севушки нашего с этим точно всё в порядке. И я думаю, у Кирилла есть немало братиков и сестричек по всему бывшему Союзу.
— А что ты говоришь Кириллу?
Тоня задумчиво посмотрела в небо.
— Ну, сказка про героически погибшего лётчика-испытателя выручала не одну легкомысленную мамашу. А Кириллу вряд ли придёт в голову сравнивать своё отражение и детские фотографии Туманова.
Можно было сомневаться в чём угодно, отрицать любую негативную информацию о Всеволоде Алексеевиче, находить оправдания любым сомнительным фактам о нём. Но смотреть на синеглазого Кирюшку, верящего в папу-лётчика и улыбающегося улыбкой Туманова, было невозможно. И «папа Сева», всё понимающий, самый добрый, самый идеальный отец, которого могла себе придумать в её собственном детстве Сашка, сполз с пьедестала уже навсегда.
Были и менее драматичные, хотя и крайне неприятные эпизоды. Однажды она тёрлась за кулисами большого песенного фестиваля, уже сама не понимая зачем. Скорее по инерции. Тоня добыла лишний пропуск, звала «потусоваться», посмотреть на артистов. Как будто ей нужны были те артисты. Но на фоне очередной затяжной московской зимы так хотелось праздника, и Сашка согласилась. Всеволод Алексеевич задерживался, коллектив приехал раньше него, и Сашка с Тоней гуляли по длинному закулисному коридору, обсуждая темы, далёкие от шоу-бизнеса. И вдруг появился Туманов. Глаза горят, пальто распахнуто, по коридору не идёт, а летит. А рядом с ним летит девушка лет на пять моложе Сашки, то есть совершенно девчонка. Юбочка едва прикрывает попу, шубка едва дотягивает до юбочки, каблуки такие, что она буквально висит на локте у Туманова, чтобы не свалиться.
— Ну что там у нас? Когда мой выход? — вместо приветствия бросил Всеволод Алексеевич Тоне, разумеется, не обратив на Сашку никакого внимания.
— Через четыре песни, — не моргнув глазом отрапортовала Тоня. — Пойдёмте на грим.
— Пошли. А это Лесенька, моя племянница, — счёл нужным пояснить Туманов. — Посмотрит моё выступление. Не обижайте её мне, смотрите! Ну, я пошёл гримироваться. Лесенька, жди меня тут.
И на прощание хлопнул захихикавшую Лесеньку по попе так, как порядочные дядюшки явно племянниц не хлопают. Да и не было у него никаких племянниц, как не было братьев и сестёр, уж биографию-то его Сашка знала назубок.
Медленно, по кусочкам рушился образ, и Сашка всё реже ходила на концерты, а если ходила, то отказывалась от приглашений за кулисы. Вела по инерции его сайт, заглядывала на форум, прочёсывала Интернет каждое утро, чтобы убедиться — жив, здоров, работает. Если Интернет ничего насчёт Туманова не сообщал, писала или звонила Тоне, чтобы получить ту же информацию — жив, относительно здоров. Это самое главное. Она старалась себе почаще об этом напоминать. А соответствовать чьим-то придуманным идеалам Всеволод Алексеевич, равно как и любой другой человек, не обязан.
От образа остался только голос. Хотя нет, и он исчезал, неизбежно старея вместе со своим хозяином. И уж тут Всеволод Алексеевич точно не был виноват. Он всё чаще прибегал к фонограмме, за что его пытались осуждать на форуме другие поклонники. Которым Сашка, злобный цербер его сиятельства в Интернете, безжалостно затыкала рот. Потому что знала, как на самом деле сейчас звучит его голос, и увы, он слишком мало походил на тот, что переворачивал душу в детстве и спасал от всех возможных бед.
А может быть, всё дело в голосе? Да, наверное, в нём. Вначале был голос. Мы ещё не успели добраться до тела, приблизиться к нему настолько, чтобы почувствовать энергетику, чтобы произошли все те химические процессы, которые заставляют делать глупости и мечтать о несбыточном, нереальном или просто неправильном. Да и слишком мы были малы тогда. Сводил с ума голос, звучащий из наушников и дешёвых колонок.
Как рассказать вам о голосе? Его надо слышать. Нет, прошу вас, только не сравнивайте с тем, что вы слышите сегодня. Компьютерная обработка — она всё убила. А у Всеволода Алексеевича был шикарный звукорежиссёр. Мне иногда казалось, Туманов может просто напеть ему алфавит, а звукорежиссёр соберёт из него любую песню. Он и спустя десять лет после исчезновения того самого, настоящего голоса, мог сотворить вполне приличную фонограмму.
Можно найти старые записи, но нужно ещё и перенестись в то время. В ошалевшие от свободы девяностые, где каждый делал и пел всё, что хотел, ориентируясь уже не на постановления партии, а на собственный художественный вкус. Или его отсутствие. Кто-то из коллег Всеволода Алексеевича ударился в рок, пытаясь остаться на волне популярности, кого-то потянуло в шансон, кто-то, как Рубинский, остался верен себе и коммунистическим идеалам, что, как вскоре выяснилось, тоже продаётся неплохо — ведь поколение вчерашних комсомольцев не вымерло, оно продолжало ходить на концерты и ностальгировать.
Всеволода Алексеевича потянуло на лирику. К тому времени ему минуло пятьдесят и его баритон приобрёл ту волшебную окраску, которую принято называть бархатной. Не знаю, для меня это скорее шёлк. Шёлк смятых простыней, струящийся шёлк вечернего платья таинственной незнакомки, о которой он так страстно, так проникновенно пел. Он изменился кардинально, по сравнению с тем советским мальчиком с плаката, каковым был до развала Союза. Как-то разом превратился в мужчину, уверенного в себе обольстителя с выворачивающим душу взглядом и голосом, не знающим границ. Как он пел! Он жил на сцене, понимаете? Влюблялся, завоевывал, приглашал на свидание — всё в одном концерте. Мы тогда были лет на пятнадцать моложе потенциальных объектов его внимания, всего лишь дети, и всё равно попадали под эту магию. Его голос заставлял мечтать о чём-то большем, чем привычные улицы Мытищ или даже Баку.
Потом голос стал другим. Постепенно исчезали «верха», у него начались проблемы с дыханием, и он уже не брал в репертуар песни с большим диапазоном. Но звукорежиссёр хорошо знал свою работу, и новые альбомы всё равно появлялись. И оставался чудесный, волнующий «низ», его ни с чем не сравнимый тембр, по которому мы безошибочно отличали его голос, где бы он ни звучал — на улице, в шумной толпе, в отвратительных динамиках вагонов метро. Да, и такое бывало, он записал песню к какому-то очередному дню рождения Москвы, и мы пару месяцев то и дело вздрагивали, услышав его в подземке.
Но творческое долголетие — штука страшная, потому что длится иногда дольше долголетия физического. Век баритона долог, но не бесконечен. Тестостерон покидал его организм, а из голоса уходило всё, что мы когда-то так любили. И бархат пропал, и шёлк, и верха, и низы. Остался довольно резкий и не слишком приятный звук. Словно Всеволод Алексеевич вернулся во времена юношеской ломки, когда голос так и норовит сорваться на фальцет. И как ни старался всё тот же уже давно поседевший звукорежиссёр, это стало очевидно.
К тому моменту Туманов уже обрёл статус неприкасаемого патриарха сцены. Но иногда в его адрес всё же звучали упрёки, мол, голос-то уже не тот. Он чаще не замечал или делал вид, что не замечает. А нам было обидно. В чём вы его обвиняете? В том, что постарел? А кого минует чаша сия? Или в том, что дожил до старости? Или в том, что вовремя не ушёл? Но уходить ему было некуда.
Не зря в народе говорят, что беда не приходит одна. Стоило Сашке захандрить, и жизнь словно сама начала подсовывать ей доказательства собственной никчёмности. Сначала квартирная хозяйка заявила, что через месяц расторгает договор, так как решила съехать от внезапно женившегося сына в собственное жилище. И Сашке пришлось срочно искать варианты, а они, как назло, оказывались либо слишком дорогими, либо слишком далеко расположенными от её работы. И на работе вдруг возникли неприятности в лице комиссии от ведомства. Какая-то высокопоставленная генеральская задница решила, что её недостаточно хорошо вылечили, а может, просто не слишком ревностно в неё дули. К счастью, это оказался не Сашкин пациент, но то, что в известное положение поставят весь коллектив, было понятно. Да уже фактически поставили — госпиталь срочно готовился к проверке, все — от главврача до последней санитарки — бегали с утра до поздней ночи, наводя идеальный порядок, кто в палатах, а кто в документах. В итоге домой Сашка добиралась часам к десяти, и на поиск нового жилья у неё просто не оставалось сил. А ещё требовалось уделять время сайту, ибо впереди маячил юбилей Всеволода Алексеевича. Цифра страшная, даже называть её вслух не хотелось. Туманов готовил грандиозный концерт в лучшем концертном зале страны, имена всех приглашённых артистов не поместились на афише. Всеволод Алексеевич по такому случаю приволок себе из Австрии новый фрак за какие-то бешеные евро, причём в Москве выяснилось, что фрак этот велик ему на два размера. И Тоня перешивала его в срочном темпе, разумеется совершенно бесплатно.
— Я ему такое говно могла сама сшить, — ворчала она на Сашкиной кухне. — Нитки торчат, ткань плотная. Он спарится под прожекторами! В таком хорошо где-нибудь во Владике на улице выступать. Самое то, и термобелья не нужно.
— Размер-то почему не тот? — удивлялась Сашка. — Он что, в зеркале себя не видел?
— Ой, не иначе с Зариной выбирал, — фыркнула Тоня. — Она как выберет! И потом, он же всегда худеет перед важными концертами. И нервничает, и мотается как электровеник. То в студию, то на репетицию, то на эфиры. Перед юбилеем артиста везде зовут: и на радио, и на телевидение, и из журналов корреспонденты чуть не каждый день приходят. Так что килограммов пять он точно скинул.
Сашка уткнулась в чашку с чаем. Вот опять. Можно миллион раз себе повторять, что тебя это совершенно не касается. У него есть жена, которая и должна переживать за его здоровье. И вообще, вполне естественно похудеть из-за физической и эмоциональной нагрузки. А иные артисты специально на диету садятся перед ответственным выступлением. Ты просто слишком мнительная и «слишком доктор», у тебя уже профессиональная деформация сознания. И ты миллион раз обещала себе не принимать близко к сердцу его проблемы, настоящие и мнимые, держать дистанцию. Ему на тебя плевать, он даже о существовании твоём не помнит, наверное. Так почему ты должна нервничать и расстраиваться из-за какого-то болтающегося на его упитанной прежде тушке фрака? М-да, а сердце-то всё равно ёкает.