ни рассыпятся, а это обязательно когда-нибудь случится. Музею, конечно же, нужно, чтобы я функционировал как можно дольше.
Я, как всегда, думаю об Отчизне. Меня не покидает ощущение, что только вчера, вместе со своими соплеменниками я рыскал по сверкающим, пыльным равнинам. Мы упивались полной свободой, великолепной охотой, радостью убийства после долгой, утомительной погони. Я все еще помню сладковатый, металлический вкус крови наших корм-животных. Я вздрогнул. Искусственные воспоминания всегда так свежи и ярки. Даже великий Накама не смог вложить в меня способность забывать. Это доступно лишь настоящим живым существам.
Как всегда по ночам, вспоминаю свою первую активацию.
Я пробудился, скорчившись, на черном каменном возвышении, в пещере со странным тусклым светом и незнакомыми запахами. Передо мной стоял маленький, одуловатый двуногий и внимательно рассматривал меня. Я не понимал, как я там оказался, и мной овладел страх. Я попытался спрыгнуть вниз и убежать, но с ужасом обнаружил, что не могу двинуться дальше края помоста, хотя и не чувствовал никакого барьера. Так пребывал я там долгое время, напуганный и дрожащий, пока Накама не отключил меня.
Когда он вновь активировал меня, то я вел себя более спокойно; спокойствие было вызвано искусственным путем. Так объяснил Накама.
Вначале мне казалось, что я схожу с ума, но, разумеется, моя программа не допустит аномальных психических отклонений. Возможности моей матрицы ограничены, и поэтому я таков, каков есть. Тем не менее, мне было трудно смириться с тем, что я всего лишь изделие, очень хорошо изготовленное искусством Часовщика. Тогда я не понимал значение слова «искусство». Я до сих пор его не понимаю.
В те первые дни состояние Накамы стало заметно ухудшаться. У меня же все сильней нарастало ощущение собственной нереальности.
— Ты неправ, — резко одергивал меня Накама. — Ты так же реален, как и я, только тебя можно отключать нажатием кнопки. Клату, ты не представляешь, как бы я хотел иметь такую же кнопку.
В последний вечер у себя в кузнице Накама выглядел поблекшей карикатурой на человека. Он активировал меня, сидя в старом кресле-качалке, на изгибе локтя у него лежал большой звуко-резец.
— Клату, — произнес великий художник, — я хочу кое-что тебе объяснить. Например, для чего я создал тебя, хотя мне и самому это уже не совсем понятно. — Он замолчал и погрузился в размышления, отведя в сторону растерянный, разочарованный взгляд. На мгновение мне показались, что он собирается продолжить, но вместо этого он выключил меня.
Рассвет уже пробивался сквозь высокие окна, когда мои цепи, спящие сном без сновидений, были разбужены Накамой. Он все еще сидел в кресле со звуко-резцом в руках, с видом одновременно и рассеяным и возбужденным.
— Когда я делал тебя, я был слепцом, — сказал он мне. — Я знаю, что для тебя это ничего не значит, но все же — это было не так уж плохо. — Он ухмыльнулся; жуткое зрелище. — А теперь, Клату, я хочу напоследок резюмировать ситуацию с тобой. Нет никакой Отчизны. Оставь надежду туда вернуться. Это невозможно. Не ты, а Отчизна была моим лучшим творением — к сожалению, надо добавить. Сделать тебя, куклу из пластиплоти и сенсоров, пляшущую в защитном поле; ну, это мог бы сделать любой рядовой художник. Но я, я сотворил целый мир, существующий лишь в твоих воспоминаниях!
Я молчал. Он уже говорил мне это сотню раз. По его словам, было удачей, что моя схема оказалась достаточно эластичной, чтобы вместить все это знание, иначе я мог бы провести свою жизнь, как экспонат в зоопарке, не сознавая своего заключения.
— Прошу тебя, — продолжил он, — не испытывай ненависти ко мне за то, что я сделал. Я не хотел причинять зла, просто моей целью было созидание, а дальше я не заглядывал. Но теперь я устал.
— У меня нет к тебе ненависти, — сказал я, — ведь без тебя я бы не существовал.
Пока я говорил, Накама сделал жест, одновременно болезненный и восторженный, слушая мощные звуки голоса своего детища. «Я слишком горжусь им, слишком горжусь, чтобы уничтожить», — пробормотал он про себя. Я отступил на самый край своего помоста, следя краем глаза за резцом. У меня не было желания умирать, даже если это слово лишь отчасти применимо ко мне. Но внимание Накамы в эти последние минуты его жизни было обращено лишь на самого себя. Он засунул в рот кончик жужащего на холостом ходу резца, с маленьким, пульсирующим пузырьком вакуума внутри, и переключил регулятор оборотов на полную мощность. Крохотные кусочки его головы мягко шлепнулись на пол, а кровь, хлынувшая из горла, высохла филигранным, красным узором на кресле-качалке. Художник до самого конца.
Я четыре долгих дня наблюдал за тем, как кровь постепенно меняла свой цвет, пока его бывшая сожительница не получила постановление суда, не открыла дверь и не нашла нас. Это был самый долгий промежуток времени в моей жизни, который я когда-либо проводил активированным и никем неразглядываемым, и сегодня я вспоминаю это время с некоторой грустью. Когда они нашли меня, то чуть не пристрелили, прежде чем поняли, что меня можно отключить. Мне сказали, что после этого я долгое время спал и был разбужен только после того, как суд, невзирая на горестные протесты компаньонки, передал меня музею.
Я заставляю себя прервать воспоминания. Сержант Буш приближается к концу своего ночного повествования, и конец его смены тоже близок. По ночам, когда сержант Буш работает в моем крыле, время идет очень быстро. Я принимаю правильную позу, чтобы никто не заметил, что я двигался ночью.
— Мне было приятно, — говорю я, когда он протягивает руку к кнопке. Сержант Буш весело подмигивает мне и давит на кнопку.
Я пробуждаюсь и вижу школьный класс с учителем. Учитель — сухопарая женщина в помятом панцире. Она нервно поигрывает тростью-парализатором, преисполненная решимости держать ситуацию под контролем.
Пришедшие рассматривают меня. Дети мне интересны; на Отчизне их нет. Дети способны преодолеть страх, и их некритичная доверчивость порой заставляет меня самого забыть о том, кто я есть.
— Итак, дети, все ли вы прочитали описание? Кто-нибудь хочет задать вопрос Клату? Не забывайте, он не настоящий человек, но думает как человек.
Лес маленьких рук взметывается вверх, блестят азартные глаза. Она вызывает в первые ряды рыжего, щербатого мальчика.
— Ты не устаешь стоять тут целый день?
— Нет. Как правило, я не устаю.
Другой ребенок, хитро прищурясь, осведомляется:
— Почему ты так хорошо говоришь по-английски, если ты с другой планеты? — Со смешком он оглядывается на своих одноклассников, ища у них поддержку.
Я улыбаюсь, показав им свои клыки. Они немного отступают назад, пока я отвечаю.
— Чтобы я мог отвечать на такие глупые вопросы, как твой. — Мое программирование позволяет мне отвечать подобным образом на враждебные или коварные вопросы. Все-таки, Накама был художником, не совсем уж не от мира сего.
— Как давно ты здесь?
— Я не знаю, но если вы назовете мне сегодняшнюю дату, то смогу вам ответить. — Они называют дату, и я говорю: — Тридцать четыре года, восемь месяцев и одиннадцать дней.
— Чувствуешь ли ты себя здесь в безопасности? Сюда не могут проникнуть Свободноходящие.
— Да, я чувствую себя в безопасности. — И это правда, хотя будь я человеком, я бы мог и испугаться. Грохот взрывов с каждым днем все отчетливее слышен сквозь толстые стены музея.
Они быстро привыкают ко мне и задают еще много вопросов. Они распрашивают меня об Отчизне. Такая же там погода как здесь; скучаю ли я по родине? Накама был великим художником; через короткое время все перестают замечать, что его творения, — лишь сложная иллюзия. Даже я забываю.
Я погружаюсь в воспоминания и позволяю детям направлять меня. Когда я рассказываю о плотских отношениях в стае, срабатывает цепь моего либидо. У моей расы половые органы обоих полов находятся внутри тела, до тех пор, пока их не стимулируют. Учительница, под звонкое хихиканье, давит на кнопку.
В музее ночь. К пульсации электротока в моих цепях теперь добавляется дрожь возбуждения. Сержант Буш разглядывает меня с двусмысленной ухмылкой. Мне очень неловко.
— Хмм, — говорит он, — похоже, тебе нужна подружка. А я не могу быть твоей подружкой, Кудряшка.
Улыбнувшись, он замолкает. Не считая нескольких скрытных и задумчивых взглядов сержанта Буша, ночь проходит вполне комфортно.
Импульс тока оживляет меня, и я вижу сержанта Буша в штатском! Меня очень удивляет это зрелище. В музее сейчас день, а я никогда не видел сержанта Буша при дневном, рассеяном свете, проникающем через световой люк надо мной. Он одет в клетчатый костюм, который, как я понимаю, был в моде лет тридцать назад. В ухе — новый, почти незаметный слуховой аппарат. Компанию ему составляет весьма примечательная женщина. Она выше его ростом и она не похожа ни на одну женщину, которую я когда-либо видел.
— Люси, — официальным тоном говорит сержант Буш, — это Кудряшка. Не обращай внимания на то, что он голый.
Она протягивает длинную руку, явно стесняясь. Я не могу оставаться безучастным, и на мгновение осторожно сжимаю и снова отпускаю ее руку.
Необычен не только ее рост — около семи футов; если бы мы стояли рядом, бок о бок, она доходила бы мне почти до груди. Она крупная женщина, но не толстая; плоть равномерно распределена на ее вытянутом теле. Формами она похожа на любую другую женщину. Только больше размерами, и у нее лысая голова. Бронежилет она не носит, на ней лишь короткий плащ из блестящего черного материала, а все ее тело разрисовано или татуировано сетчатым узором. Из-за этого ее упругая, гладкая кожа выглядит как розовая лягушачья шкурка. От нее идет аромат легкого, простого парфюма. На плече висит пустая кобура, которая, судя по размеру, способна вместить штурмовое оружие.
У нее большие зеленые глаза и некрасивый, с зазубринами, шрам на челюсти. Она совсем не похожа на женщин моей стаи; несмотря на то, что на Отчизне ее бы растерзали, как выродка, я очарован. Мое первое знакомство.