Вернувшись в Арнштадт, Себастьян приступил к занятиям. Он мог убедиться в своем мастерстве. Орган был куда хуже, чем в Любеке, но теперь он звучал поднее и глубже, чем прежде. Однако вскоре начались неприятности. Никаких концертов, разумеется, нельзя было затевать. Одно дело – богатый купеческий город Любек, другое – захолустный Арнштадт. В Любеке церковные службы сменялись светскими концертами; они состоялись в самой церкви. Богатых горожан было немало, и они отлично уживались с церковниками, щедро платя им за помещение. В Арнштадте же смельчака, затеявшего отвлечь прихожан от церкви, немедленно объявили бы еретиком. Баха ждала эта участь.
Его положение становилось труднее с каждым днем. Он терпел придирки до тех пор, пока над ним не учинили настоящий суд. Девять человек, усевшись за длинным столом, задавали ему вопросы, на которые он отвечал все запальчивее. Один из церковников тщательно записывал вопросы, но не ответы – это Себастьян заметил. Ясно, что на бумаге все будет выглядеть не так, как происходит на самом деле. Отвечая на вопрос, зачем он отлучался из Арнштадта, Себастьян сказал, что начальству это должно быть известно: он ездил в Любек совершенствоваться в органной игре.
– Этого не требуется, – прервал его пастор, – надобно лишь в пределах допустимого заполнять перерывы в проповеди.
Вспыхнув, Бах стал объяснять, в чем, по его мнению, состоит призвание музыканта. Его прервали. Ему пришлось выслушать длинное и странное объяснение.
«Мелодии, коими он пользуется во время богослужений, неподобающе певучи и лишены благочестия. В опере подобные напевы могут быть терпимы, во храме они опасны для слуха молящихся. Что же касается способов обработки, то они еще в большей степени, чем сами напевы, свидетельствуют о заносчивости грешника, а вовсе не о смиренном благочестии служителя церкви».
Себастьян не верил ушам. Слишком певучая музыка? И это обвинение! Что же составляет музыку, ее душу?
А вопросы продолжались и становились все оскорбительнее:
С кем он пировал в кабачке на прошлой неделе? «Пировать не мог, – отрывисто отвечал Бах, – так как не имею достатка».
Однако его видели там! Кто был второй?
«Никто, – отвечал он. – Это был обман зрения».
А та девица, с которой он музицировал недавно в церкви? Тоже обман зрения?
«Это была моя невеста. И я не стану больше отвечать».
Но он был слишком вспыльчив от природы, чтобы сдержать себя. И, когда ему показалось, что допрашивающий отозвался непочтительно о Марии-Барбаре, он резко повернулся и вышел, прежде чем его успели удержать.
– Значит, ты назвал меня своей невестой? – спросила позднее вечером Мария-Барбара, сидя на скамейке у своего домика и заплетая косу.
У нее была привычка постоянно заплетать и расплетать свои две косы, которые она носила неподобранными.
– Разве мы не дали друг другу слово?
– Да, – сказала она, – родные решили, что из нас будет недурная парочка, и нам это не показалось неудачным.
– Ты же сказала: «Я не прочь!» Помнишь?
– Да, я так сказала. Но не слишком ли это опрометчиво?
– Опрометчиво?
– Ну да. У меня ничего нет. Ты имел службу и потерял ее. Что с нами будет дальше?
– В Мюльхаузеие требуется органист. Поеду туда.
– Там будет то же самое, насколько я тебя знаю.
– А ты меня знаешь?
– Кажется, знаю. По крайней мере, твои недостатки.
Ей нравилось иногда мучить его. Но на этот раз она, по-видимому, говорила серьезно.
– Стало быть, ты не любишь меня? – проговорил он тихо.
– А ты меня?
– Право же, Барбхен!…
– Ну хорошо. Верю. А за что ты меня любишь?
– За дивный голос и способности к музыке.
– Быстро ответил! Но вот что ты мне скажи: мог бы ты полюбить девушку, не способную к музыке?
– Не знаю, – сказал он, – не думаю.
– Жаль. А я хотела бы, чтобы меня любили… просто так, независимо от моих достоинств.
– Мне кажется, так не бывает.
– Ну, тогда за красоту! Как ты думаешь, хороша я?
– Когда ты поёшь, ты кажешься мне прекрасной!
– Опять! А если бы я потеряла голос? Да и слух вдобавок?
– Теперь это не имело бы значения.
– Спасибо и на том. – Мария-Барбара задумалась.
Она была похожа на итальянку, и только ее серые северные глаза нарушали это впечатление.
– Значит, я не нравлюсь тебе? – спросил Бах, прервав молчание.
– Сказать по правде, мне многое в тебе не нравится. Твой вспыльчивый нрав, твоя прямота, даже твоя наружность.
– Вот как?
– Да, – сказала она серьезно. – Я предпочла бы изнеженного юношу с деликатными манерами…
– Зачем же ты тогда согласилась?
– Зачем я согласилась, это я тебе потом скажу. Но вот теперь раздумываю.
– Неужели ты говоришь серьезно?
– … и есть у тебя еще один недостаток: ты одержим музыкой. Ради нее готов забыть все на свете! Мог уехать и задержаться в чужом городе!
– Барбхен! Ведь я приезжал к тебе!
– Всего два раза! И один раз – на рассвете, когда я еще спала.
– Ты не спала вовсе.
– Все равно. И я думаю: такому человеку, как ты, совсем не следует жениться. Твоя жена – музыка.
– Если ты так говоришь… бог с тобой, Барбхен!
– Но ведь женщина не сумеет сделать тебя счастливым,– проговорила она вкрадчиво. – А уж сама…
Он не подумал тогда, что она права.
– И все-таки я поеду с тобой в этот грязный Мюль-хаузен, – сказала она, закинув обе косы за плечи.
– Зачем же? И как тогда этот… с деликатными манерами?
– Я ему отказала, – ответила она просто, – еще раньше, чем отец навязал мне тебя!
«Значит, действительно был такой парень?»
– Трудно понять тебя, милая!
– Где тебе понять? Ты витаешь слишком высоко. Однако если девушка устремляется сломя голову за человеком, у которого ничего нет, кроме таланта и упрямого нрава, значит, тому есть причина. По-видимому, я тебя люблю.
– Несмотря на то что я тебе не нравлюсь?
– Так бывает иногда, – ответила Мария-Барбара.
Глава седьмая. НОВЫЕ МЕСТА.
Часто, смеясь, вспоминали они «грязный Мюльхау-зен» с его шумом, беспорядком, пылью на улицах, с его ужасным церковным органом, который так сипел и гудел, словно им пользовались не органисты, а кузнецы, принимавшие клавиатуру за наковальню. А этот хор простуженных пропойц, из которых только два человека были способны отличить двухдольный размер от трехдольного! Бах пробовал починить орган, пытался играть на нем, привел буквально с улицы восемь певцов, которые по воскресеньям пели привезенные им хоралы. Но в управлении отказались платить певцам. А Баху сказали, что прихожане привыкли к прежнему хору и, пожалуй, неодобрительно отнесутся к перемене: никогда не следует подвергать людей соблазну!
Мария-Барбара говорила со смехом:
– Он прав, этот пастор, уверяю тебя! Есть дети, которые ломают новые игрушки и не расстаются со старыми!
А мюльхаузенские богословы и их запальчивые, крикливые диспуты, которые оканчивались потасовкой.
Представитель одной из религиозных сект пытался залучить Баха:
– Ты обязан, сын божий, доказать пастве, как вредна музыка.
– Да знаете ли вы, что я сам музыкант? – кричал Себастьян прямо в ухо проповеднику.– Как я могу доказывать ее вред?
– Ничего нет проще, – отвечал надоедливый богослов: – раз ты сам музыкант, то тебе и ведомы пороки этого искусства!
В конце концов, богословы выжили его из Мюльхаузена, чему они с Марией-Барбарой были только рады. Им приходилось туго в те дни – Барбара предсказывала, что ей придется родить своего первенца прямо под открытым небом. Но оставаться в Мюльхаузене было невозможно. Они подумывали было отправиться в Эйзенах, на родину Себастьяна, но неожиданно он получил приглашение на службу в Веймар, в резиденцию герцога Вильгельма-Эрнеста.
Мария-Барбара даже поверить не могла. Шутка ли, Веймар, где столько достопримечательностей, где бывают балы и концерты, где…
– Знаешь ли ты, что я уже служил там? – сказал Себастьян.
– Как? Когда?
– Четыре года назад; я только кончил школу в Люнебурге. Старый знакомый, Герман Зауэр, вызвал меня сюда.
– И ты сам ушел из замка?
Он не решился признаться в этом Барбаре.
– Видишь ли: герцог распустил капеллу. Я был там недолго. Но только ты не думай, что там земной рай!
– Ты нигде не можешь ужиться! Но, может быть, когда я буду рядом, ты угомонишься?
– Весьма возможно, – сказал он. Так и не удалось подготовить ее к худшему.
Веймарский замок ослепил Марию-Барбару. В ожидании управителя, который должен был окончательно договориться с новым концертмейстером, она все время тормошила Баха, указывая то на статую Аполлона, окруженного музами, то на кругло подстриженные деревья, то на павлинов, степенно разгуливавших в герцогском саду.
– Какое богатство! – восклицала она. – Смотри-ка: голубые шары! Из чего они сделаны? Это не простое стекло!
Тут Баха позвали к управителю. Барбара осталась одна в саду. Она села на скамью и с удовольствием прислонилась к широкой резной спинке.
Мимо прошли две женщины, восхитительно одетые. Их сопровождал щеголь в желтых рейтузах. Кто они? Обитатели замка или гости? Может быть, принадлежат к герцогской семье?
Вот еще один счастливец, обитающий здесь. Но по его одежде не скажешь, что он родственник герцога. В руках у него скрипичный футляр. Стало быть, это музыкант. Вот он приблизился, приподнял шляпу.
– Простите, сударыня, – сказал он, – если я присяду здесь, рядом с вами. Я встретил старого знакомого, и он просил подождать его.
Незнакомец по виду не принадлежал к тем франтам, которых следует опасаться. Да и вообще он не был франтом.
Барбара просто ответила:
– Пожалуйста. Я также жду. Мужа. Незнакомец расплылся в улыбке.
– Стало быть, мы ожидаем одного и того же человека. Ваш супруг сказал мне, что он не один. Гм! Мы с Бахом вместе служили когда-то. Именно в этом замке. – Он еще раз поклонился и прибавил: – Скрипач придворного оркестра, Герман Зауэр.