Косвенно он, по-видимому, был в ответе за это, но мы не могли сказать, действительно ли он отправил ее на смерть. Мы были лишь уверены, что Сол убил Джонни. На это указывало то, что он обнаружил тело Хетти, и то, что он исчез.
Но тайна хранилась надежно. Моего Карлиона никогда не назовут сыном убийцы.
В шахте не оказалось достаточно олова, чтобы выгодно было работать в ней, но она дала мне то, что я хотела. Она доказала, что я — вдова и могу выйти замуж за человека, которого люблю.
С того дня как бабушка услыхала новость, она, казалось, сразу ослабела. Как будто сделала свое дело, дождалась результатов и готова уйти с миром.
Страшная грусть охватила меня, потому что если она уйдет, для меня уже не будет полной радости и счастья.
Я провела с ней все последние дни. Эсси очень тепло приняла меня, и Джо тоже рад был видеть меня в своем доме. Карлион был со мной, и поскольку мне не хотелось, чтобы он находился в комнате больной, он проводил все свое время с Джо.
Помню последний день бабушкиной жизни.
Я сидела у ее постели, и по щекам у меня текли слезы — у меня, которая никогда не плакала, кроме как в минуту опасности.
— Не горюй, моя милая внучка, — прошептала бабушка. — Не скорби обо мне, как я уйду. По мне, уже лучше б ты забыла меня, чем горевать, вспоминая.
— Ах, бабушка, — воскликнула я, — разве я смогу когда-нибудь забыть тебя?
— Тогда, дитятко, вспоминай наши счастливые времена.
— Счастливые времена… Какое для меня может быть счастье, если ты меня покинешь?
— Ты слишком молода, чтоб желать соединить свою жизнь со старухой. У меня было свое счастье, а у тебя будет свое. У тебя обязательно будет впереди радость и счастье, Керенса. Твои. Сохрани их. Ты уже получила урок, девочка. Так запомни его хорошенько.
— Бабушка, — сказала я, — не оставляй меня. Как же я буду без тебя?
— И это говорит моя Керенса? Моя Керенса, которая готова бороться с целым миром?
— Вместе с тобой, бабушка, — не в одиночку. Мы всегда были вместе. Ты не можешь оставить меня сейчас.
— Послушай, любушка. На что я тебе? Ты любишь мужчину, и так оно и должно быть. Наступает пора, когда надо покидать гнездо. Птенцы улетают. У тебя сильные крылья, Керенса. Я за тебя не боюсь. Ты взлетела высоко, но взлетишь еще выше. Теперь ты сделаешь все как надо. Перед тобой вся жизнь. Не горюй, родная, я ухожу с радостью. Я буду с моим Педро, ведь говорят, что мы живем и после смерти. Я в это не всегда верила, но сейчас мне хочется верить… и, как многие, я верю, во что мне хочется. Так что не плачь, милая. Я должна уйти, а ты остаться, но я оставляю тебя счастливой. Ты свободна, любушка моя. Тебя ждет мужчина, которому принадлежит твое сердце. И неважно, где ты будешь, покуда вы с ним вместе. Не горюй о бедной старенькой бабушке Би, когда у тебя есть мужчина, которого ты любишь.
— Бабушка, я хочу, чтоб ты жила и была с нами. Я хочу, чтоб ты увидала наших детей. Я не могу тебя потерять… что-то говорит мне, что без тебя уже никогда не будет по-прежнему.
— А ведь было время, когда ты так гордилась и была так счастлива, что стала миссис Сент-Ларнстон… когда у тебя небось и мыслей других не имелось, только б сделаться леди. Что ж, любушка, теперь снова так станет, только не ради дома и не ради того, чтоб стать настоящей леди: это будет ради твоей любви к мужчине — и нет в мире счастья, которое могло бы с этим сравниться. У нас немного уже времени осталось, Керенса, так что надо сказать то, что должно быть сказано. Распусти мне волосы, Керенса.
— Это тебя побеспокоит, бабушка.
— Ничего, распусти, говорю. Я хочу почувствовать их на плечах.
Я подчинилась.
— Они все еще черные. Хотя я в последнее время слишком устала, чтоб за ними ухаживать. И твои должны остаться такими, Керенса. Ты должна оставаться красивой, потому что он любит тебя немного и за это тоже. В домике все так же, как я его оставила, да?
— Да, бабушка, — сказала я, и это было правдой. Когда она переехала жить к Эсси и Джо, то очень волновалась, чтобы все в домике осталось так как было. Сначала она часто ходила туда и по-прежнему готовила там свои снадобья из травок. Позже она стала посылать Эсси принести чего надо или порой просила меня заглянуть туда за этим.
Мне уже не нравилось ходить в наш домик. Я ненавидела свои воспоминания о прежних днях, потому что одним из моих самых сильных желаний было забыть, в какой бедности я жила. Это необходимо, говорила я себе, если хочу успешно исполнять роль важной леди.
— Тогда сходи туда, моя милая, и в уголке комода ты найдешь мои гребень и мантилью, возьми их себе. Там спрятан и рецепт для твоих волос, что поможет сохранить их черными и блестящими до конца твоих дней. Готовить его легко, коли есть нужные травки: посмотри, любушка, — ни единого седого волоска у такой-то старухи, как я! Обещаешь сходить туда, любушка?
— Обещаю.
— И хочу, чтоб ты мне еще кой-чего пообещала, дитятко мое родимое. Не горевать. Помни, чего я говорила. Приходит время листьям падать с деревьев, и я как бедный желтый лист, что вот-вот упадет.
Я зарылась лицом в ее подушку и зарыдала.
Она погладила меня по волосам, и я, словно ребенок, искала у нее утешения.
Но смерть уже была в комнате, она пришла за бабушкой Би, а у нее уже не было сил сопротивляться и не было снадобья от смерти.
В ту же ночь она умерла, и когда на следующее утро я вошла к ней, она выглядела такой умиротворенной, с помолодевшим лицом и аккуратно заплетенными черными косами, как женщина, которая ушла с миром, ибо труд ее завершен.
Ким, с Карлионом и Меллиорой, — вот кто утешил меня после смерти бабушки Би. Они изо всех сил старались развеять мою печаль — и я утешилась, ибо в те дни окончательно поверила, что Ким меня любит; я думала, что он лишь ждет, когда я оправлюсь от удара, нанесенного тем, что обнаружили тело Джонни и смертью бабушки.
Не раз заставала я его и Меллиору за разговорами обо мне, когда они обсуждали, как бы отвлечь меня от всех этих грустных событий. И потому Ким часто устраивал приемы в аббатстве, то и дело приезжал в Дауэр Хауз. Не было такого дня, чтобы мы с ним не увиделись. Карлион тоже старался изо всех сил. Он всегда был нежен, а в эти дни находился со мной неотлучно; среди них я чувствовала себя окруженной любовью.
Наступила осень с ее обычными сильными юго-западными ветрами, и деревья быстро теряли листву. Лишь упрямые ели клонились и качались на ветру и были такими же ярко-зелеными, как всегда; изгороди украсились паутинками, где на тончайших нитях блестели, как хрустальные бусинки, капельки росы.
Ветер стих, и с побережья наползал туман. Он висел клочьями в тот день, когда я шла к домику бабушки.
Я обещала ей, что схожу и возьму рецепт снадобья, который ей так хотелось отдать мне; возьму его вместе с гребнем и мантильей и буду хранить на память о ней. Джо сказал, что домик не должен оставаться пустым. Мы приведем его в порядок и сдадим кому-нибудь. Почему бы и нет, думала я. Приятно иметь свою собственность, хоть и маленькую, а домик, что построен за одну ночь дедушкой Би, был ценен еще и связанными с ним воспоминаниями.
Домик, находившийся в некотором удалении от других домов поселка и окруженный еловой рощицей, всегда казался стоящим на отшибе. Сейчас я была рада этому.
Я собиралась с силами, потому что не была в домике со времени смерти бабушки и знала, что мне будет там тяжело.
Надо постараться не забывать ее слов. Надо постараться сделать так, как она хотела. А значит, забыть о прошлом, не предаваться грустным думам, жить счастливо и разумно, как она мне желала.
Возможно, из-за неподвижной тишины этого дня, возможно, из-за того, что мне предстояло сделать, но у меня вдруг появилось странное, тревожное ощущение, что я не одна, что кто-то неподалеку наблюдает за мной… с дурными намерениями.
Возможно, я услышала какой-то звук в дневной тишине; возможно, я слишком погрузилась в свои мысли и не поняла, что это шаги; но тем не менее у меня было тревожное чувство, что меня преследуют, и начало колотиться сердце.
— Тут есть кто-нибудь? — окликнула я.
Прислушалась. Вокруг стояла абсолютная тишина. Я посмеялась над собой. Заставляю себя идти в домик, а мне этого не хочется. И боюсь неизвестно чего дурного, но вероятнее всего — просто собственных воспоминаний.
Я заспешила к домику и вошла в него. Из-за внезапного испуга в роще задвинула тяжелый засов. Встала, прислонясь к двери, оглядывая знакомые глиняные стены. Вот полка, на которой я провела столько ночей! Каким счастливым местом казалась она мне тогда, когда я привела Джо искать прибежища у бабушки.
Меня душили слезы. Не надо было приходить так скоро!
Надо постараться вести себя разумно. Меня всегда раздражали всякие сантименты, и вот сама плачу. Та ли это девочка, что пробила себе дорогу из глиняного домика к большому, настоящему дому? Та ли это девочка, что лишила Меллиору человека, которого она любила?
Да ты же не по кому-то плачешь, сказала я себе. Ты плачешь по себе.
Я прошла в кладовку и нашла рецепт там, где и говорила мне бабушка. Потолок отсырел. Если в домике будут жить, его надо отремонтировать и, несомненно, кое-что подновить. У меня была мысль расширить постройку, сделать из нее приятный маленький коттедж.
Внезапно я застыла, потому что поняла, что кто-то проверяет, заперта ли дверь на щеколду…
Если вы прожили в доме много лет, вам знакомы в нем все звуки: особый скрип полки, расшатавшаяся доска в полу, звук отодвигаемой щеколды, скрип двери.
Если снаружи кто-то есть, почему он… или она… не постучались? Почему так потихоньку попробовали дверь?
Я вышла из кладовки и прошла в единственную комнату домика, потом быстро подошла к двери, ожидая, не пошевелится ли снова щеколда. Ничего не произошло. А потом в окне вдруг резко потемнело. Мне, так хорошо знавшей домик, мгновенно стало понятно, что там кто-то стоит, заглядывая внутрь.