астрелен, этот найден удавленным, а какой-то вообще бесследно исчез; недавно, говорили, в Москве был убит полицейский агент Рейнштейн; призывали: остерегайтесь, господа, избегайте ходить поодиночке, не действуйте на свой страх и риск, свистите в свисток, вызывайте подмогу); а если кто и вычислил, если кто из «объектов заинтересованности» и узнал его в лицо в несчастливый для себя день, так те либо томились уже за толстыми стенами Петропавловки, либо были уже от Петербурга далеко, мерили шагами Сибирский тракт, громыхали кандалами. Вполне возможно, что этому филёр Охлобыстин должен быть благодарен той своей повадке, о какой мы говорили выше, — повадке оглядываться, и «охотник» ни разу не стал тем, за кем охотятся.
Убеждённость
Сонечки в светёлке наступил праздник: Надя пришла. Сонечка, невинная прелесть, так и сияла. Давно заметив, что подружка близко сошлась с лаборантом Митей Бертолетовым, с романтического вида «моряком», и понимая, как много времени и внимания требуют любовные отношения, догадываясь, сколько сил и душевных, и физических они могут отнимать, она смирилась с тем, что отошла для Нади на второй план (и нисколько на неё по этому поводу не обижалась, ибо понимала: когда возникает любовь, только двое из всего мира остаются на авансцене). Надя так долго не была у неё в гостях, что Соня решила: больше любимая подруга не появится вовсе. Но вот подруга пришла, и грусти на сердце как ни бывало.
Соня усадила Надю на диванчик, сплошь обложила её новыми своими вышивками и всё щебетала о них, всё показывала, как отливают то золотом, то серебром шёлковые нити, а где один цвет удачно подчёркивает другой, а где синий плавно переходит в голубой, а алый в розовый, а на обратной стороне, посмотри, почти не видно узелков, а сблизи, глянь-ка, не видно того, что видно издали... Но Надя, кажется, её плохо слушала, хотя кивала и смотрела на шёлковые нити, и искала на ощупь узелки, и взглядывала на вышивки то сблизи, то с расстояния вытянутой руки; мысли её, как видно, были заняты другим.
Сонечка наконец заметила:
— Да ты как будто не слушаешь меня.
И Надя тогда спросила:
— А как папа твой, скажи? У него всё хорошо?
— Ты о папе моём тревожишься?.. — у Сонечки брови недоумённо поползли вверх. — Вот неожиданность! Вот интересно знать, почему? Признайся, Надя: он тебе, наверное, понравился, — Соня явно была заинтригована этим своим предположением и небольно ущипнула подругу за руку. — Я тебе скажу: он в свете многим дамам нравится. Всегда серьёзный такой, воспитанный, надёжный. Я даже как-то невзначай слышала их с мамой разговор. Мама приревновала как будто. А он ответил ей одним словом — честь. И мама успокоилась совершенно. Поверишь?
— Нет, что ты! — вспыхнула Надя. — Как ты могла подумать! Просто я иногда вспоминаю тот наш разговор. Помнишь, в Летнем саду? Ты рассказывала о покушении.
— Ах, это! Слава Богу, всё хорошо у папы. Хотя того, кто кинул бомбу, так и не поймали, — Соня села рядом с Надей. — Ты думаешь, тот человек, что уже пытался... что бросал... может попробовать вновь?
— Нет, Соня, я вообще об этом не думаю. Но за папу твоего тревожусь. Так неспокойно в городе стало. Стреляют из револьверов — из больших таких. Знаешь? Из наганов... Ты говори почаще своему папе, чтобы осторожнее был.
— А мы и так говорим. И мама, и даже Генриетта Карловна с Машей. У него и охрана есть; его встречают и сопровождают... — Соня сидела с минуту притихшая, глядя внутрь себя, будто представляя, как папу её, сидящего в карете, сопровождают солдаты охраны; потом она растроганно обняла подругу. — Спасибо тебе, Надя, что ты заботишься о моём отце. Я всегда знала, что ты хорошая подруга. И очень ценю и люблю тебя.
В эту минуту дверь отворилась и перед взорами подруг предстала девчушка лет пяти: щёки-клубнички в обрамлении соломенного цвета косичек, васильковые глаза, сарафан в красную мелкую клеточку с крахмальным белым воротничком:
— Соня, Надя! Бежим скорее!
— Что такое? — округлила глаза Соня.
Розовощёкое чудо, всё в бантах, тесьмах и лентах, шмыгнуло носом:
— Вы тут сидите, а бабушка приготовила рулетики...
Бабушкой младшее поколение Ахтырцевых называло кухарку Генриетту Карловну. И она позволяла им это, поскольку понимала, что имя её им выговорить было нелегко.
Из глубины квартиры доносился шум. Девушки выглянули из комнаты. Виталий Аркадьевич стоял посреди гостиной и недоумённо взирал на детей, часть из которых играли в «догонялки», а часть — в «прятки». Потом дети вдруг схватились за руки и повели вокруг Виталия Аркадьевича хоровод. Из хаоса весёлых голосов и криков рождалась и набирала силу праздничная детская песенка. Ахтырцев-Беклемишев был слегка раздражён отведённой ему ролью новогодней ёлки, но ничего не мог поделать и развёл руками:
— Чьи это вообще дети?
Из соседней комнаты отозвалась супруга:
— Ах, кабы я знала!..
В гостиную заглянула Маша:
— Это, кажется, с третьего этажа дети. Они часто играют вместе.
— У нас что... дверь не закрывается? Бедлам... — Виталий Аркадьевич уже подавил раздражение и теперь улыбался краешками губ. — А вон тот малыш в матроске... Сколько ему? Года три?
— Это Николенькин лучший друг. Он на особом положении.
Генриетта Карловна опять расстаралась. Она приготовила гороховый суп с ветчиной, мясные клёцки kottbullar, картофельную запеканку potatisgratang, сладкого маринованного лосося, яблочный пирог с миндалём и корицей; специально для детей и дам — шоколадные рулетики с творогом; и особо для Виталия Аркадьевича — шведскую ягодную водку.
Сначала разговор за столом отличался вялостью, ибо все были более заняты вкусной едой, чем отвлечёнными (например: «сластей довеку не наешься») мыслями. Но когда с основными блюдами было покончено, когда изрядно затравили червячка и когда ягодная водка произвела ожидаемое расслабляющее воздействие на главу семьи, общая беседа оживилась. Впрочем общей её, как всегда в доме Ахтырцевых, назвать можно было только с значительной натяжкой, поскольку, по обыкновению, разглагольствовал и витийствовал, главным образом, Виталий Аркадьевич; участие же других собеседников сводилось почти исключительно к односложным ответам, междометиям и кивкам. Жена с такой особенностью застольных бесед давно смирилась и очень редко супругу возражала (умная женщина знает, что мила повиновением); старшие дети, а также Соня и Надя, внимали; младший, Николенька, который, как повелось, от любимого папеньки был ни на шаг, сосредоточенно размазывал пудинг по тарелке.
Отец семейства сначала говорил о чести и достоинстве, о том, что слова эти применяют ныне, к сожалению, слишком часто (и не всегда, увы, говорящий «честь имею!» действительно имеет честь), и, быть может, оттого они многими незрелыми умами воспринимаются как стёртые монеты, и уже мало кого впечатляют, и оказывают не столь сильное организующее действие, как хотелось бы. Между тем, честь и чувство собственного достоинства — это как второй скелет у человека; если человек свято бережёт свою честь, если он беспокоится о собственном достоинстве, он становится крепче и легко выдерживает те тяжёлые жизненные испытания, от которых моментально ломается человек подлый. Потом в весьма изящных и поучительных выражениях он с четверть часа обрисовывал чувство любви к родине, отчего плавно перешёл к нынешней очень непростой ситуации в России:
— Я вам говорю это для того, чтобы вы видели яснее, чтобы правильно понимали происходящее вокруг, — произнося последние слова, отец семейства кивнул Соне с Надей, чем продемонстрировал, что обращает своё красноречие именно к ним и только к ним, так как остальным присутствующим слушать его речи либо слишком поздно (Анна Павловна), либо чересчур рано (Николенька и пр.). — Власти наши действуют мягко. Несколько не те проводят реформы. Под влиянием вредных вольнодумцев ввели суд присяжных. Иные остряки уже называют его: куда повернул дышло, туда и вышло. Террористов оправдывают... Да, да, я имею в виду прошлогоднее покушение на жизнь градоначальника. Скажите мне: хоть в одной европейской стране оправдали бы девицу, стрелявшую в градоначальника?.. Никогда! Только у нас такое возможно; только в нашем отечестве одна крайность погоняет другую. Что у других движение, у нас — метания; что у других на пользу, у нас — сплошь перегибы. Увы, дураков у нас хватает!.. Дошли до абсурда: террористов оправдывают. И, значит, как бы дают им карт-бланш — убивайте дальше, оправдание возможно... Между тем политика должна быть жёстче. В этом я совершенно убеждён. Мягок государь, мягок. С волками нужно быть жёстче, ибо их уже не переделаешь.
— Конечно, социалисты прибегают не к тем методам, — осторожно вставила Надя, когда Виталий Аркадьевич наливал себе новую рюмку. — Но они же не только протестуют, они и преследуют какие-то цели.
— Вот! Умная девушка! — воскликнул Виталий Аркадьевич и бросил на Надежду испытующий взгляд. — Я ждал от кого-нибудь из вас таких слов. Цели они, разумеется, преследуют. Им не нравится существующий экономический строй, и они хотят его разрушить. Их не устраивает угнетение человека человеком, и они хотят построить общество всеобщего равенства. Хотел бы я взглянуть на такое общество, если оно, конечно, возможно... Основная их цель — сокрушение буржуазии. А полиция и жандармы, как заявляют господа социалисты, достижению этой цели препятствуют. Методами террора революционеры-социалисты хотят, во-первых, полиции и жандармам отомстить и, во-вторых, принудить полицию и жандармов отойти в сторону и не мешать расправе над буржуазией. Далее... Они декларируют счастливое будущее народа. Вопрос — какого народа?.. И другой вопрос: возможно ли счастливое будущее у народа, не сумевшего организовать в своём отечестве крепкую власть?.. Евреи, поляки, латыши, чухонцы... Они среди социалистов сплошь. Но, увы, при всём желании я не могу отнести их к друзьям русских, к друзьям России, к ревнителям российской державности. То, что я говорю, заметьте, не имеет ничего общего с национализмом. Боже упаси! Просто такой образовался расклад, и я его вам здесь представляю, — он слегка улыбнулся и развёл руками. — Итак, к друзьям России названных инородцев я, отнести не могу. Скорее даже наоборот. Что им Россия! Едва только ослабнет державная власть, и они поднимут головы, поднимут крик и начнут раскачивать Россию. Да уже раскачивают, ходят «в народ», смущают мужика сказками, пишут брошюрки свои пачкуны, развращают народ дерьмом... Простите великодушно, не за столом будет сказано...