Проблема в том, что знание является важнейшим исходным продуктом для производства новых знаний, и, если запатентовано много релевантных знаний, разработка новых становится слишком дорогостоящей, как это и случилось в истории с золотым рисом. Я называю это проблемой взаимосвязанных патентов, а выдающийся экономист Джозеф Стиглиц окрестил «патентными дебрями»[89].
Надо сказать, что проблема взаимосвязанных патентов отнюдь не нова. Именно она парализовала технический прогресс в сфере разработки оборудования для швейных производств в середине XIX века. В те времена, кажется, все в этой отрасли судились друг с другом за нарушение патентных прав, так как технологии были тесно взаимосвязаны. Это сильно тормозило разработки новых методов. Выход из этого тупика был найден в 1856 году: им стал так называемый патентный пул. Компании отрасли согласились сделать патенты на все ключевые технологии общим достоянием (они и составили данный пул) и сосредоточиться на разработке новых; был организован Союз производителей швейных машин. Впоследствии в разных отраслях было создано множество подобных патентных пулов, например для производства DVD (MPEG-2, Moving Picture Expert Group — 2, то есть Экспертная группа по движущимся изображениям) или мобильных телефонов (RFID, или Radio Frequency Identification, — радиочастотная идентификация).
Иногда патентные пулы создавались в результате вмешательства государства, чаще всего США (этих якобы главных защитников прав обладателей патентов). Так, в 1917 году, когда страна готовилась вступить в Первую мировую войну, в которой все большее значение приобретали военно-воздушные силы, правительство настоятельно «рекомендовало» (читай: навязало) патентный пул авиационной промышленности, в том числе двум крупнейшим на тот момент производителям самолетов — Wright Company (основана братьями Райт) и Curtiss. А в 1960-х годах военно-морской флот США, фактически полностью финансировавший ранние исследования в области полупроводников, не менее настоятельно «рекомендовал» создать патентный пул компаниям Texas Instruments и Fairchild, тогда ведущим производителям этого продукта.
В последнее время проблема взаимосвязанных патентов существенно усугубилась, потому что изобретатели патентуют все более и более дробные кусочки знаний, вплоть до генома, как мы видим на примере золотого риса (более 70 патентов для одного зернышка!). Сегодня ученым требуется целая армия лучших юристов, чтобы пробиться через «патентные дебри», а без этого серьезного прогресса не достичь. С этой точки зрения патентная система, когда-то дававшая мощный толчок технологическим инновациям, все больше превращается в серьезное препятствие для них. Следовательно, назрела необходимость эту систему реформировать.
Одно из решений — сократить сроки действия всех патентов. Патенты впервые появились в Европе в конце XVIII века и обычно выдавались на 14 лет (это срок ученичества, умноженный на два). В наши дни патентная защита действует в течение 20 лет, а в фармацевтической отрасли продлена еще на 8 лет из-за дополнительного времени, необходимого для клинических испытаний, и потребности защищать полученные в их ходе данные. Однако ни одна из существующих ныне экономических теорий не подтверждает, что 20 лет (или 28) — это оптимальный срок. Нет у нас и теории, свидетельствующей, что 20 лет в данном случае лучше, чем 14 или, скажем, 10. А ведь если бы мы взяли и сократили срок действия патента, то знания становились бы общественным достоянием быстрее, а те особенности патентной системы, которые сегодня препятствуют инновациям, стали бы менее выраженными.
Второй способ сделать патентную систему более пригодной для распространения полезных знаний — это премии. То есть изобретатель технологии получает разовое вознаграждение (пропорциональное ее полезности), и технология сразу же становится общественным достоянием. Такая система успешно использовалась в прошлом; с ее помощью люди получили доступ к некоторым из самых важных изобретений в истории человечества. Так, в 1760-х годах Джон Харрисон изобрел морской хронометр — прибор, позволяющий измерять долготу в открытом море, резко повысивший точность навигации. И это случилось отчасти потому, что еще в 1714 году Британский парламент предложил изобретателю премию в размере 20 тысяч фунтов стерлингов[90]. А в 1809 году Николя Аппер, французский кондитер и пивовар, изобрел технологию консервации продуктов (Аппер использовал для этого стеклянные банки, жестяные появились позже; см. главу «Говядина»). Это открытие отчасти было ответом на премию, обещанную Наполеоном, который хотел как следует кормить свою армию в походах. Не зря же великий полководец, как гласит история, говорил, что «армия марширует на своем животе» (хотя вполне вероятно, что эти слова принадлежат Фридриху Великому).
В сущности, в сферах человеческой деятельности, для которых характерен быстрый технический прогресс, премиальная система может быть для изобретателя более прибыльной (следовательно, больше стимулировать инновации). Почему? Потому что изобретателю не придется беспокоиться, что в период действия патента кто-то предложит более эффективную технологию, из-за которой его изобретение морально устареет, а он лишится рынка. Если такое произойдет, он, конечно, сохранит патентную монополию на свой продукт, но толку от нее будет немного.
А еще мы могли бы заключить международное соглашение, обязывающее патентообладателей лицензировать свои технологии по сниженным ценам, если они признаны необходимыми для разработки других общественно важных технологий. Так, в примере с золотым рисом Syngenta добровольно отказалась от своих коммерческих интересов вскоре после того, как купила эту технологию еще в 2001 году. А сейчас, на момент написания этих строк (осень 2021 года), активно ведутся дебаты о том, не следует ли нам обязать фармацевтические компании передавать лицензии на их запатентованные вакцины и методы лечения от COVID-19 в развивающиеся страны по сниженным ценам или даже бесплатно. А в свете климатического кризиса мы, по-моему, должны сделать то же самое в отношении технологий зеленой энергетики и других изобретений, полезных для адаптации человека к климатическим изменениям (таких как опреснение соленой воды). У развивающихся стран нет возможности разрабатывать такие технологии самостоятельно; по крайней мере, им никак не успеть за то время, которое у нас еще осталось (см. главу «Лайм»).
Как и в случае с любым другим институтом, мы используем патентную систему, потому что ее преимущества превышают затраты на нее. А когда это перестает быть таковым, необходимо изменить устаревший институт, какой бы непривычной и даже нелепой ни казалась нам на первый взгляд его новая форма. В конце концов, мы сегодня грызем оранжевую морковку только потому, что у какого-то голландца в XVII веке возникла, казалось бы, совершенно странная идея, что этот белый овощ мог бы быть такого цвета.
Часть III. Улучшаем ситуацию на глобальном уровне
Глава 8. Говядина
Чили кон карне (мексиканский рецепт)
Говядина (или индейка, или заменители мяса), тушенная с помидорами, чили, фасолью и шоколадом
Какую страну считают самой футбольной в мире?
Многие в ответ на этот вопрос, вероятно, назовут Бразилию — она выиграла больше всего чемпионатов мира по футболу, целых пять. Или, может, Италия? Она выиграла кубок всего четыре раза, но ведь ее население не дотягивает и до трети населения Бразилии (61 миллион против 212 миллионов)[91].
Но правильный ответ не Бразилия и не Италия, а Уругвай.
Уругвай? Да-да, по-моему, именно так. Эта страна знаменита в футбольном мире по меньшей мере как родина Луиса Суареса, блестящего футболиста, который, как это ни странно, прославился тем, что кусает на поле других игроков.
В Уругвае проживает всего 3,5 миллиона человек, а он дважды выигрывал чемпионат мира по футболу. Свой первый кубок страна получила в 1930 году, дома, в Монтевидео, а второй — в 1950 году, играя против хозяев поля в бразильской столице того времени Рио-де-Жанейро. Говорят, тот матч стал для бразильцев одним из самых больших разочарований за всю историю футбола. Будь в Уругвае такое же население, как в Бразилии, получалось бы, что он в пропорциональном отношении выиграл чемпионат мира не дважды, а сто двадцать один раз, то есть получил на сотню больше кубков, чем было когда-либо разыграно на чемпионатах мира.
Словом, две победы — поистине колоссальное достижение для такой маленькой нации, даже если первая случилась почти сто лет, а вторая — два поколения назад (так что, дорогие английские фанаты, утешайтесь тем, что есть в мире и другие страны, чья сборная в последний раз выигрывала Кубок мира еще в более давние времена, нежели ваша).
Но сколь бы невероятным ни казалось это достижение Уругвая, футбол — это не единственное поле (уж простите за каламбур), на котором преуспела эта страна. Она на редкость многого достигла в вопросах политических и гражданских прав. Например, в 1912 году Уругвай стал первой латиноамериканской страной, в которой женщинам предоставили право подавать документы на развод без конкретной причины. Он был одной из первых стран в мире, где женщины получили право голоса (в 1917 году). А в 2013 году Уругвай первым в мире легализовал марихуану[92].
Но есть еще одна область, в которой Уругвай находится, так сказать, на вершине международной лиги, хотя, возможно, и не такая эффектная, как футбол, политика или гражданские права. Речь идет о мясной промышленности. В настоящее время Уругвай далеко опережает своего ближайшего соперника по поголовью крупного рогатого скота на душу населения