За околицей в редком сосновом бору, открыв глаза, увидел широко расплывшееся в улыбке морщинистое, беззубое лицо дедули.
– Ну этих баб к дьяволу! Я такую баньку затопил по-черному, а одному париться скучно.
С верхней полки еле-еле сполз Арзо, хотел совсем на пол лечь, однако хватка у деда костлявая, жесткая: одной рукой держит он его, а другой березовым веником с хвоей вперемешку нещадно хлещет. Невмоготу Самбиеву, уже теряет он сознание, из бадьи ушат воды в лицо, вновь плохо – снова кадкой по голове.
– Эх ты, южанин! Что ж ты за мужик? И как ты с бабами справишься? – кричит старик, обжигая веником. – Ведь с ними бывает и жарче!
Все, уже круги поплыли перед глазами, мутится полностью сознание, из последних сил Арзо пытается вырваться, а тут дед смилостивился:
– Беги за мной!
Пулей вылетел вслед Арзо, опрометчиво ринулся за дедом, а через пару шагов – крутой спуск; он хотел тормознуть – поздно, поскользнулся, ежиком полетел в воду. Всплыл – сказка! Такого блаженства он не помнил: река прохладная, живительная, «мурашками» тело лижет; по ровной поверхности густо большие рыбины полощутся; а в тихих, обросших заводях милыми невестами яркие кувшинки созревают, от легких волн они стыдливо всколыхнулись, в озорном танце, к берегу прижались, а лепестки, как глазки девичьи, косятся, ночной росой, будто слезой девственницы, преданным изумрудом блестят, в жены просятся, по мужской ласке и силе красой мир озаряют. Совсем маленькие, тоненькие рыбешки, что стайкой под камни спрятались, всплыли, с братской преданностью щипят за волосики ноги Арзо, говорят: – «Посмотри, какие у нас сестры-невесты, выбери хоть одну – оставайся иль возьми с собой».
– Ты смотри мошонку береги, – ехидничает дед, – щуки да сомы плавают, свое царство оберегают.
Второй заход в баню продолжительней, но терпимей. Второй нырок в воду попривычнее, раздольней. Плещется Арзо в воде, волны нагоняет, от этих волн испуганные кувшинки к самому берегу прижались; у берега рябь воды совсем неспокойна и поплыли они смущаясь обратно к источнику силы, амплитуды, тепла. А молодец насладился прохладой, фыркая, полез на третий заход: теперь баня не в тягость – в упоение. Вновь к реке, а вода вокруг кипит, пузырится, все вокруг обжигает, и только молодец от этого блаженствует… Долго бултыхался Арзо, дед давно вылез, а он еще не насладится по молодости. Когда наконец надоело, выплевывая мутную воду, убирая тину усов возле рта, полез Арзо наверх, а дед в одних белых подштанниках, сжимая в охапку одежонку, кривой трусцой уходит к селу по неровной тропинке.
– Ты куда, дед? – озаботился Арзо.
– С легким паром! – чуть обернулся уходящий.
Удивленный Арзо вошел в предбанник, совсем изумился – Света в тонком ситцевом платье – балахоне, уже вспотевшем во влажном жару и прилипшем к ее гибкому телу, выявляя девичий позвоночник, – замачивала в тазике его испачканную новую рубашку и носки… Одни в бане…
Не понятно – то ли вторые, то ли рассветные петухи голосили по селу, когда они пришли в дом. За легкой занавеской-простыней сопит мать. В полумраке видна всего одна скрипучая кровать. Почему-то молодым все смешно, они пытаются не шуметь, и от этого тоже смеются. Арзо смущался ложиться на одну кровать, однако Света уверенно потянула вниз.
Когда Арзо вышел из пустого тихого дома, солнце светило прямо над головой.
– Будешь пить свежий чай? – уласкала его слух мать Светы. – За тобой в два на обратном пути молоковоз заедет.
К чаю были вареники со сметаной, блины с медом, морс клюквенный для аппетита, и рыба, жаренная в грибном соусе. Оказалось, что это завтрак.
– Тяжело нам, – жаловалась мать, красиво растягивая слова. – Сын после армии только на неделю приехал и с тех пор десять лет глаз сюды не кажет. В год раз я к нему в поселок за четыреста верст езжу, к зиме кабанчика, грибочков везу. А невестка мною брезгует, будто я к ним что просить пришла… И была бы жизнь как жизнь, а то в двух комнатенках с двумя детьми… И что они там нашли, в этом поселке? Тут простор, дома пустые, зарплата хорошая – ан нет… А теперь вот дочь – только год после института, а туда же… А как иначе? Женихов здесь нет. Да что там женихи, мужика для нужды – нет, а они молоды. Как их усмирить? Даже не знаю…
Через час был обед с густыми щами, с жаренной в малиновом соку уткой.
– Может, останешься? – как бы нечаянно сказала мать Светы, – хотя бы еще на денек.
– Я на работе, – оправдывался Самбиев; торопливо уехал, насладившись, возбудив, встревожив… обуглив страсть…
Совсем нелегко после короткого упоения блаженством окунаться в тягостный беспрерывный труд. Только об одном просит Арзо, чтобы хоть на день установилась непогода.
И небеса услышали его. В середине июня, ближе к вечеру с севера подул резкий, леденящий ветер, и не порывами, как обычно во время грозы бывает, а хлестким шквалом, да таким, что с ног валит, пронизывает все тело. И вроде небо еще ясное, голубое, высокое, а надвигающийся занавес тьмы ощущается во всем. И странное дело, высоко-высоко в небе в беззаботной неподвижности застыли перистые облака, будто камешки на дне морском, а ниже, забурлили барашками облака, клубятся на бешеной скорости, вытворяя всякие замысловатые, порой страшно-выпуклые причуды, а следом прямо по земле – сплошная, пожирающая волна – цунами, смерч.
Несется лавинообразная туча страшной стеной, подминает под себя все пространство, пожирает все, съедает, поглощает во мрак. И цвета она не темно-серого, а пурпурно-сизого с фиолетовым проблеском.
– Тук, тук, тук, – гулко зазвенел рельс в Столбищах.
– У-ра-ган! Спасайтесь! – закричали люди.
Темень окутала землю, шквал ломает деревья, сносит черепицу, ломает столбы, и вслед за ветром осязаемо, волна мрака, раздираемая частыми молниями, как блеск многочисленных глаз, выпирает гул грома, как рев чудовищ. И несмотря на всю эту мощь, эту ширь, этот разгул, где-то на юго-западе еще светло, будто проблеск жизни, надежды, потаенной мечты.
– У-у-гу-гу-м-м! – раздался бешеный гул грома, задрожала земля, совсем рядом уколола взгляд молния, и крупные капли дождя с градом ударили по развеявшейся на ветру курчавости Арзо, который с восторгом постороннего зрителя завороженно следил за разгулом стихии.
– Ты что – дурак? – еле расслышал он у уха, две пары мощных рук подхватили его, потащили в забетонированный котлован под дом культуры.
Под землей было страшнее, казалось – наверху бой гигантов с извержением моря крови. Свет молний лучами проникал в незаделанные отверстия меж плит, туда же сливался поток ливня с градинками, и все беспрестанно содрогалось от непрерывного переката грома.
Женщины-поварихи плакали, дрожали от страха и холода.
– Нас здесь зальет! – завопила одна женщина.
– Все плиты на голову обрушатся, – закричала другая.
– Побежали наружу, – простонал срывающимся на писк голосом какой-то мужик.
Несколько человек в мерцающем мраке тронулись по лестнице вверх, быстро, в навалку, слетели, скучковавшись, умолкли, читая молитвы.
Небесный рев, мрак уплыли, оставляя отголоски удаляющегося раската. Вылез Арзо наружу: небо розовато-белесое, проясняющееся, как на заре; редкие дождинки еще падают, будто с листвы дерева после дождя. Повылезал из укрытий и остальной люд. На первый взгляд – пронесло: судя по мощи стихии, казалось, что камня на камне не оставит, а так вроде ничего. Только отдельные старые деревья повалило, свет отключился – где-то замкнуло, да еще что-то непонятное, какая-то пустота в стороне фермы образовалась. Пригляделись, а на стометровом свинарнике крыши нет.
Позже выяснились печальные вести: у колодца женщину молния сразила, в поле – пастуха застала, и прямо в тракторе еще одного убило.
В бригаде Ансара свой траур – с емкости с цементом шифер снесло, водой залило, работать нечем. Всю ночь бригада пыталась спасти остатки важнейшего стройматериала.
Теперь жалеет Арзо, что накаркал непогоду. Ансар ходит злой, хмурый, достать цемент сверх лимита – дело практически невозможное, да к тому же в колхозе денег нет. В этих местах одна отдушина – пьянка. Вот и кучкуются руководители, изредка позволяют и Самбиеву присоединиться: статус разнорабочего оказался гораздо ниже положения рядового вольно-невольного, имидж не тот, вот и хорохорятся руководители, сторонятся Арзо, как низшего в классе. А Самбиев не отстает, все навязывается, денно и нощно о каком-то государственном страховании говорит.
– Да нет у нас никакого страхования, – отмахивается от него председатель.
– Как нет, если ежемесячно отчисления идут, – упрямо твердит Арзо.
– Да в наших краях нет такого и никогда не было, – уже нервничает Кузьиванов.
– Не было, потому что вы до сих пор сидели на мощной дотации государства, и просить страховку у того же государства бессмысленно, а ныне совсем иное – предприятие на самоокупаемости и застраховано, – не унимается Самбиев, – давайте попробуем, может, это получится… Я думаю, наверняка… Здесь все законно, просто подход нужен. У меня есть опыт.
– Ну попробуйте, авось что выгорит, – нажимает Ансар на председателя.
Два дня вся контора составляет акт. Увидев его, Самбиев не без злорадства усмехнулся:
– Да что это такое? Посмотрите что наворочено кругом, а вы на одной страничке писульку состряпали? Да разве это акт, разве работа, и кто по этой бумажонке вам что даст, что у вас – курицу трактор переехал?
– Действительно, – одумался председатель. – Так, Самбиев, делай, что хочешь и придумай что-либо, – наконец просит Кузьиванов, ибо только со временем ощущается масштаб нанесенного ущерба.
– Дайте мне хоть трактор для объезда территории, – говорит Арзо.
– Бери прораба с его машиной, – командует председатель. – Все равно он ни хрена не делает, только бражку чавкает. Да и любого к делу привлекай.
Вся стройчасть колхоза, плановый отдел и бухгалтерия неделю, буквально сутками напролет выполняет поручения Самбиева, и вот итоговы