– Перестань, Полла! – голос Самбиева стал опечаленным, заботливым. – О чем ты говоришь? Что ты такого сказала?
Девушка обернулась, убрала от лица большие кисти; сквозь спекшиеся слезой ресницы, на него устремился молящий взгляд влажных, жалостливых, преданных глаз.
– Расклеилась я, Арзо… Говорю тебе все… А больше некому! – задрожало все ее тело, крупные слезы потекли по щекам.
– Успокойся, успокойся… – только и мог сказать Арзо, он хотел по-братски обнять девушку, погладить ее нежно, прошептать что-либо доброе на ушко, однако строго помнил взятое с него слово – не прикасаться. – Возьми платок! – сунул в руку ей узорчатый платок из нагрудного кармана.
Высоко вздернулось солнце, ослепило Чеченское предгорье красочностью, теплом. Легкие перистые облака, еще на рассвете стайками украшавшие небосвод, под натиском светила растворились в ярких лучах, дымчатой однотонной голубизной окутали равнинный горизонт. И только над вершинами снежных гор вздыбились мятежным табуном лилово-дымчатые шальные облака.
– Ты мне обещала сегодня объяснить, почему только после третьего курса выйдешь замуж? – нарушил долгое молчание Арзо после того, как они продолжили путь.
– Надо точно выражаться – я сказала выйду замуж за тебя, – вновь лукавством засияло ее лицо. – Объясняю… После третьего курса начнется специализация и у меня будет больше свободного времени. Это раз. Во-вторых, я говорила с проректором и мне обещали помочь перевестись в мединститут поближе, например, – в Орджоникидзе или в Махачкалу. И наконец, последнее, четыре года жену-студентку никто не вытерпит, а два – я думаю ты осилишь… Для меня сейчас главное в жизни получить профессию врача. Это мечта, стремление и цель жизни. И ты, Арзо, не пытайся ломать мой выстраданный путь. Не спекулируй на чувствах, потерпи два годика. Ведь ты видишь, как год пролетел, а я уже на втором курсе.
– А если мы через два года поженимся, а ты еще студентка, и… – здесь Арзо замялся, но потом другим голосом продолжил, – ну, дети должны быть.
– Я об этом мечтаю! – воскликнула Полла, опустила покрасневшее лицо.
– А как учеба, ребенок?
– Это мои проблемы… Поэтому и говорю – после третьего курса… Убедила?
– Нет, – сухо парировал Арзо. – Сейчас и через два года – разницы нет. Зачем два года ждать, мучиться? Ты, Полла, иногда такие мысли выдаешь, что мне страшно становится. Когда не видя тебя, я вспоминаю твои доводы и рассуждения – мне кажется, что тебе не девятнадцать лет, а все тридцать девять.
– Ха-ха-ха! – засмеялась девушка и затем неожиданно стала серьезной. – Ты знаешь, Арзо, с двенадцати лет я кормлю себя сама, а с четырнадцати всю семью. Ежегодно возделываю два гектара сахарной свеклы в одиночку. Не тебе объяснять, какой это адский труд – с ранней весны до крепких заморозков. И потом, ваша контора по-человечески расчета не делает… Много пота и слез я пролила, ползая на коленях в этих полях… неужели ты хочешь, чтобы я в этой позе и сдохла, всю жизнь мучилась в грязи, согнувшись в три погибели?
– Так я ведь тебя обеспечу…, – попытался вступить в монолог Арзо.
– Нет, – грубо перебила Полла. – Никто меня не переубедит, я сама себя обеспечу, и я стану врачом. Классным врачом, – упрямая решимость запечатлилась на ее лице, на висках вздулись вены.
– А как семья, дети и работа? Или ты хочешь иметь только одного ребенка?
В мгновение озарилось ее лицо, мечтательная улыбка застыла в уголках рта.
– У меня будет пятеро детей – три мальчика, две девочки.
– Не нужны мне девочки! – в унисон ее тону закапризничал Арзо.
– Ну-у, не говори так! – как бы уже лаская дитя, надулись в нежности губки Поллы, – первая будет девочка и последняя… Первая для хозяйства, а последняя для утех.
– Ой, и как ты все это спланируешь? – беззлобно съехидничал Арзо.
– На женских курсах нас учили… Ой! Что я вновь говорю, – сжала она рот.
– Чему еще вас там учили? – с усмешкой вздернул бровь Арзо.
– Не скажу! – кокетливо повела глазками Полла, а потом все еще улыбаясь, прямо глядя в лицо молодого попутчика, сказала. – А если хочешь знать, мы с тобой подходим друг другу по всем параметрам гороскопа.
– Только поэтому ты соизволила осчастливить меня через два года, а не через четыре, – нотки сарказма засквозили в интонациях голоса Самбиева. – А если я не согласен ждать два года?
Полла задумалась, приуныла, ее взгляд отвернулся, заскользил по обочине. Сочными красками созревали травы лютика и горицвета, над их цветками, стремительно махая прозрачными крыльями парил узорчатый шмель. Заботливо жужжа, он закружил в танце вокруг золотисто-желтого цветоложа лютика, от милых ухаживаний, щедро раскрылись чашелистики с прижатыми волосками, обнажилась завязь, сквозь круг тычинок жадно вонзилось жало хищника в рыльце пестика, в истощении сникли лепестки венчика. Упоенный шмель взмыл над лютиком, в прощальном вираже закрутил взбухшим задом, а затем услужливым жалом навострился к красному побегу горицвета, заплясал в угодливости вокруг пламени цветка… Не горят цветы… Люди тоже не горят, однако обжигают…
– Ты волен поступать как хочешь, – сурово вымолвила она. – Я тебя обязательствами не отягощаю.
– А себя? – жестокость сквозила в голосе Арзо.
– При таком раскладе нет… Мне всегда говорили, что я прямолинейная дура… Гм, не переделаешь… А тебе я все равно благодарна за помощь и поддержку.
– Прости, Полла… Я не хотел…
– А знаешь? – не слушала его извинений девушка. – У меня перед тобой вина. Как ты уехал, я на следующий день продала через комиссионный твои подарки: плащ и зонтик. Долги были… Теперь будет полегче, со второго курса нам можно подрабатывать на «Скорой помощи»… И еще, я взяла никат – как стану врачом, накоплю денег, подарю тебе хорошие часы, и будут они отсчитывать для тебя счастливое время.
Нескрываемую скорбь и горечь выражали ее лицо, голос, осанка.
– Ты обиделась? – поздно спохватился Арзо.
– Нет… Просто девушка должна свои чувства скрывать, а я не могу.
От солнечных лучей утренняя роса испарилась, в смущении, и только в нижних ярусах, в тенечке мелким бисером с озорством поблескивали капельки. Из зарослей лесополосы дружным хором стрекотали цикады, в такт им, в едином аккорде, голосили лягушки из параллельно с лесополосой протекающего канала. Со стороны скошенного пшеничного поля прилетела каштаново-бурая овсянка, опустилась на тоненькую веточку акации и запела «ци-ци-ци ридеридерит». Трель овсянки Полла сравнила с позвякиванием связки ключей и подумала, что замок – самое гнусное изобретение человечества.
– Ничего, – о своем высказался Арзо меняя тему разговора. – Скоро я стану управляющим, вот тогда все изменится.
– Ты веришь этому Докуеву? – согласилась на смену декораций Полла. Она до мельчайших подробностей посвящена в дела Самбиева, отчасти этим и пленена. – Я бы никогда не поверила в его слова… У него взгляд – мерзкий… Кстати, ты раньше тоже на меня так посматривал.
– Это как?
– Стыдно говорить… А если очень мягко сказать, то потребительский. Просто попробовать… Как ты сказал – для разнообразия.
– А сейчас как я смотрю?
– Утром – как родной, а сейчас… я поняла, что срок в два года остудил твой порыв.
– Ты не права, – бесстрастно бросил Арзо фразу и поймал себя на мысли, что действительно обдумывает прелесть предстоящей должности, силу власти… Его потянуло к конторе колхоза.
Дорога сделала крутой поворот, перед ними раскинулся темно-зеленый ковер ухоженного свекловичного поля. Горделиво сидящий на вершине отдельно росшей, молодой, но уже внушительной осины – ястреб-канюк при появлении людей недовольно взлетел, издал гнусавое, протяжное «къях-къях-къях», несколько раз взмахнул мощными, с переливчатой белизной крыльями, набрал высоту и величаво закружил в восходящих теплых потоках утреннего воздуха.
Оба с завистью сопровождали полет птицы: только он восторженно, а она угрюмо.
– Вот кто счастлив и свободен! – воскликнул Арзо.
– Да, – поддержала его Полла. – Все мужчины, как хищники – счастливы и свободны.
– К чему ты это? – обернулся Cамбиев.
– Да так, – нескрываемая печаль омрачила ее лицо. – Я сегодня наверно закончу прополку.
– Я вечером приду проводить тебя.
– Не надо, я со всеми на машине поеду.
– Тогда завтра утром на том же месте, – крикнул Арзо девушке, уходящей сквозь ряды к своему участку. – До свидания, Полла!
– Прощай, – обернулась она, как бы извиняясь, сдержанно махнула рукой, странно улыбнулась. Потеря и грусть затаились в ее сощуренных темно-синих глазах. – Спасибо, что проводил, – были ее последние слова.
Самбиев еще долго глядел, как она удаляется в глубь поля, и все меньше и бесформеннее становятся очертания ее тела. Вдалеке Полла остановилась, обернулась, махнула рукой. Выражения ее лица Арзо видеть не мог, но ему показалось, что оно было таким же скорбным и тоскливым, как при прощании на вокзале в Краснодаре.
Обремененный непонятной печалью, тяжелой поступью Арзо двинулся в обратный путь. Сразу за поворотом навстречу мчался грузовик. В кузове в плотной тесноте стояли женщины-свекловоды. Он выхватил улыбку матери и сестры.
– Куда ты дел Поллу? – голосили женщины.
– Что ты ее в поле провожаешь – веди в дом.
– Я сейчас за тобой вернусь, – выглянул в окно водитель.
Весь день Арзо мрачен, под стать его настроению к вечеру нахмурилось небо. А ночью, когда он пытался заснуть, отгоняя тягостные мысли о Полле, на улице завыл ураганный ветер. Завизжали ставни на ржавых петлях, забились в окно, прося убежища. Однако оконные рамы прочны, отшвыривают они прочь неприкаянную защиту. Кинулись ставни к кирпичной стене – еще хлеще жесткость камня. И так мотаются они под порывами беспощадного ветра от одной вертикали к другой: скрипят, ноют, бьются, ищут покоя, а те, что соприкасаются с ними днем, и те, что укрываются ими ночью, в бурю отторгли их, возненавидели, отчуждили, посчитали врагами… Режут слух Арзо истязания ставень, однако лень ему выйти во двор; на улице хол