– Ой, я совсем голову потеряла! – артистично взмахивает Докуева руками. – Ведь меня ждут, он так хочет повидать твоего больного мужа, ведь как-никак они друзья детства. Каждый день о нем вспоминает. Несчастный! Как он? Все еще лежит? Ну пойду, позову. Мы сейчас вернемся.
Минут через десять к воротам Байтемировых подъезжает роскошный лимузин. Из всех соседских ворот, поверх заборов, десятки глаз наблюдают, как в дом Зуры заносят: огромную баранью тушку, живую белую индейку, свертки с конфетами, подарками и под конец огромный торт в промасленной коробке.
Пересилив себя, с гнетущим, траурным видом Домба и Алпату долго сидят в душной, провонявшей лекарствами и болезнью комнате напротив паралитика. От жалости супруги даже всхлипнули, потом долго вытирали лицо платками, ими же скрытно зажимали носы. Несколько раз Докуевы переглядывались, наконец, когда Алпату слегка кивнула головой, – мол достаточно – Домба тяжело встал, в который раз пожелал не один год лежащему больному скорейшего выздоровления, демонстративно вынул из кармана купюру в пятьдесят рублей, сунул под подушку и, уже сделав пару шагов к выходу, ухватил негодующий взгляд жены, спешно вернулся и подложил еще одну голубенькую ассигнацию.
Во дворе Докуевы глубоко задышали, будучи под тягостным впечатлением от вида больного, еще долго с неподдельной печалью махали головами, разводили в беспомощности руками. Провожающая их Зура с присущей только ей жалостливой, кроткой улыбкой благодарила за оказанную честь, внимание, щедрость.
– А Полла, как будущий врач, что говорит о болезни отца? – плавно перешла к актуальной теме Алпату.
– Да, – опомнился Домба о цели визита, и семенящая к воротам походка застыла.
Невнятные объяснения Зуры по поводу болезни мужа были невразумительны, и Алпату пожелала услышать более квалифицированное резюме прямо из уст будущего врача.
– Да, – подтвердил просьбу жены Домба.
Зура несколько раз окликнула дочь и, когда та не вышла, пошла за ней. До неприличия долго пропадала хозяйка в доме. Домба засуетился, мимикой и жестом показал жене, что пора уходить.
– Стой, – шепотом приказала Алпату. – Вокруг говняшной Ясуевой мы на коленях ползали. Так эта по сравнению с ней – золото.
– Она за отцом ухаживает, не может выйти, – появилась на скрипучем от ветхости, свежевыкрашенном крыльце Зура, все так же виновато улыбаясь, от волнения поглаживая натруженными руками бока выцветшего грязного халата.
– Ничего, мы подождем, – настояла на своем Алпату.
Еще дважды безуспешно ходила Зура в дом, и только после того как все убедились, что заботливая Алпату не уедет, не узнав точного диагноза больного и какие лекарства она должна привезти в следующий раз, на пороге появилась пунцово-красная, строгая Полла.
Брови Домбы взметнулись по-орлиному вверх, и по мере того, как девушка четко и коротко отвечала на досужие вопросы Докуевой, его удивленный рот все шире и шире раскрывался, а осанка из сгорбленной под впечатлением вида больного, стала по-молодецки стройной, грудь выпяченной.
Досконально изучившая мужа, Алпату уловила перемену чувств Домбы, очарование девушкой сменилось на досадную ревность к ней и презрение к мужу. Она закруглила смотрины и, суховато попрощавшись с Поллой, увлекла ее мать за ворота. Домба и Анасби еще долго сидели в машине, пока две женщины о чем-то говорили, сидя на деревянной скамейке у ворот Байтемировых. В основном говорила Алпату, а Зура упорно прятала почерневшие от воспаления вен ноги, обутые в старые, порванные калоши. Мать Поллы только печально качала головой, ее усталый, туманный взгляд говорил, что она все понимает и одобряет, но Полла есть Полла – ей приказать нельзя, а неволить просто невозможно.
Когда, проводив непрошеных гостей, Зура вернулась в дом, дочь набросилась на нее с негодующим упреком.
– Да при чем тут я? – виновато оправдывалась мать, и дело, может быть, дошло до грубости со стороны дочери, но в это время вошел дядя Овта – младший брат отца Поллы, следом тетя – родственница по линии Зуры.
То, что Докуевых не интересовал больной Байтемиров, поняли все сельчане, и нетрудно было догадаться, что цель приезда богатых горожан – красивая дочь.
– Ну и везет же Полле! – шептались соседи, кучкуясь в сумерках у своих ворот.
– Да-а, наделил ее Бог и умом, и красой, а теперь и женихом-богатеем.
– Да и заслуживает она этого.
– Это верно… Однако все одной…
А в это самое время едущий в город Домба, будто бы для жены, а на самом деле для сына, восхвалял красоту и очарование односельчанки. Алпату сдержанно поддакивала ему, а в душе думала: «Старый хрыч, небось с удовольствием сам женился бы – да кишка вялая».
В городе Анасби, сославшись на неотложные дела, высадил родителей у дома, и в нетерпении помчался в ресторан «Кавказ». Далеко за полночь, лежа около потной, пьяной проститутки в дорогом номере одноименной гостиницы, он набрал телефон старшего брата.
– Что случилось, Анасби? – кричал сонным голосом Албаст.
– Да ничего… Просто хотел спросить, кто такая Полла?
– Полла? – старший брат сделал многозначительную паузу, кашлянул. – Дуракам всегда везет… Завтра приедешь в колхоз – сам увидишь.
– Извини, что поздно позвонил.
– Ничего. Она этого стоит. А вот ты ее – вряд ли. И если не изменишь свое поведение, то марать судьбу девушки – не смей.
– А что ты о ней так заботишься? – с ехидцей в голосе ухмыльнулся Анасби.
– Я ведь говорю – что ты дурень… Как тебе не стыдно напившись, в такое время звонить мне… Ты где?
– У друга.
– Смотри, утром к семи часам буду в цехе, если тебя не будет на работе – уволю, а Поллы как ушей своих не увидишь.
Угарными глазами Анасби всмотрелся в свое отражение в гостиничном настенном зеркале. От тоскливого света ночника, черты его лица совсем омрачились, следы тюрьмы и разгульной жизни явно обозначились синевой вокруг глаз, морщинами на лбу, обвислыми щеками. Лежащая рядом девица во сне простонала, меняя позу издала неприятный звук, от этого Анасби сморщился, брезгливо обшарил ее глазами, следом с тем же выражением увидел себя в зеркале, быстро вскочил, оделся, с шумом, как будто напоследок, хлопнул выходной дверью…
На следующий день личный шофер Албаста подкатил к Байтемировым и сообщил, что в кассе колхоза выдают остаток задолженности по сахарной свекле за прошлый год. Матери деньги не дали, сослались на обязательность подписи дочери в расчетной ведомости. Полла, да и все остальные, поняли немудреный трюк, однако деньги, хоть и незначительные, нужны: бедность не порок – пытка.
Явилась она в контору. Издали чувствовала, как нахально рассматривает ее худющий, смуглый мужчина с сигаретой во рту. Получив деньги в кассе, у порога конторы Полла остановилась, и сама искоса глянула на позарившегося на ее судьбу изможденного хахаля. В ее взгляде, в уголках скривленных губ было столько презрения и надменности, что повидавший жизнь Анасби все понял; злобный ток прошиб его тело, под глазом подло задергался нерв.
– Ну что? Как тебе Полла? – странно улыбался в открытое окно кабинета старший брат. – Это тебе не халва за рупь двадцать, на халявном понтерстве ее не возьмешь – зубчики обломаешь.
Промолчал Анасби, только противно сплюнул, сел в свой «Мерседес» и, визжа колесами, оставляя клубы пыли, умчался с центральной усадьбы колхоза. Домой он приехал злым, подавленным. На вопрос матери «как Полла?» ничего не ответил. Как обычно, вечером поехал гулять, но через полчаса вернулся, рано лег спать. В последующие три дня он, как никогда ранее, спозаранку мчался в Ники-Хита на работу, сельчане видели, как его роскошный лимузин по несколько раз на дню медленно проезжал по улице Поллы. Наконец, не выдержав, он послал к девушке свою работницу с просьбой выйти на свидание и получил категорический отказ.
Чванливый, избалованный Анасби после тюрьмы вовсе возомнил себя героем. Не ожидал он к себе презренного отношения от какой-то «нищей соплячки». Он посчитал себя оскорбленным, его самолюбию нанесен тяжкий урон, и поэтому он должен обладать этой смазливой, горделивой девицей.
«Она еще поплачется в моих ногах», – решил он и отдал матери приказ – «фас».
Зачастила Алпату в Ники-Хита. Видя, что сама Полла и ее безвольная мать, абсолютно негостеприимны, она пошла окольными путями, закулисными беседами. Задобренный щедрыми подарками и обещаниями дядя Поллы Овта принял на себя благородную миссию по обузданию «охамевшей кобылицы».
– Вы понимаете, – говорил он Зуре и ее сестре, сидя у изголовья больного брата, – образованный, обеспеченный молодой человек из почетного семейства, наш односельчанин. Да нам честь с ними породниться! Будет жить в отдельной квартире, в центре Грозного. Все условия, роскошь, блага! Алпату и Домба клянутся, что дадут ей возможность окончить свой мединститут. Они даже рады этому. Подтверди это, – обращается он к сестре Зуры, – ведь так я говорю?
– Слово в слово, – подтверждает тетя.
– Да сам Бог послал нам это счастье! Один калым – три тысячи! Ты послушай – три тысячи! Это судьба, божий дар! Это позволит поддержать, а может, даже вылечить ее отца. А она? Нет стыда в ней. Совсем разболталась в чужом городе, среди этих христиан. А вдруг чего недоброго, что случится? Итак все село только и говорит, что девицу в чужой город отпустили. Я ночами не сплю, боюсь от нее позора. А какова репутация моя, моих детей, да и ее братьев… Позор!
Сама Полла этих разговоров не слышит, хотя и догадывается об их смысле. Как только дядя или тетя входят во двор, она убегает в сад или идет к соседям. Она абсолютно тверда в своем решении – замуж она не выйдет, тем более за такого потасканного гуляку.
Во что бы то ни стало, она должна окончить вуз, стать врачом, и главное в ее душе другой… порой «вредный», но милый, дорогой Арзо. Регулярно она получает от него короткие, сдержанные письма: в них всего несколько предложений, но сколько родного, нежного, близкого в этих скупых строчках.