Айсханов только теперь заметил в кроне великана противно-улыбающуюся рожу Лорсы, и от этого его рот еще шире раскрылся. «От этого урода, что угодно можно ожидать», – пронеслось в голове Шалаха, и он изменил властную позу на примирительную.
– Сялям аллейкум, Шялях! – намеренно коверкая слова, с сарказмом поздоровался Лорса.
Айсханов невнятно ответил, попятился к выходу.
– Постой, постой! – с той же насмешкой крикнул Лорса и стал слезать с дерева.
– Нет, нет, я тороплюсь, у меня дела, – выдавил Шалах, развернулся, и, ускоряя шаг, двинулся к выходу.
– Стой! – уже грубо приказал Лорса и чуть ли не слетая спустился на землю, на ходу оттолкнул мешающего брата и, скользя босыми ногами по влажной грязеватой тропе, бросился в погоню.
Когда у самых ворот, схватив Айсханова за локоть, Лорса повел его обратно под бук, Арзо невольно вспомнил, как примерно так же, пробегая по его телу, некогда мчалась ласка за белкой.
С шалой гримасой на лице привел Лорса Айсханова под крону бука.
– Так чья, ты говоришь, это территория? – угрожающе прошипел Лорса.
– Ваша… конечно, ваша, – скороговоркой произнес Шалах.
– Так ты только что говорил – колхозная?
– Нет, нет… Тебе послышалось… Арзо подтверди.
– А что за таблички ты на наш дом понавесил? – из-под густых бровей зверьем блестели глаза Лорсы.
– Ведь я на работе. Подневолен я.
– Еще повесишь?
– Нет.
– Хорошо… А теперь скажи, как ты организовал кражу свеклы у моей матери и Зуры Байтемировой?
– Неправда, – рванулся Айсханов, его руки высвободились, и он с силой толкнул Лорсу, однако сам отлетел. В это время Лорса произвел какое-то короткое, молниеносное движение рукой, и Шалах, хватаясь за живот, задыхаясь, медленно стал оседать; из его глаз выдавились слезы, язык вылез наружу, ему не хватало воздуха.
– Лорса, перестань, – вступился Арзо.
– Уйди, – с металлической жесткостью среагировал брат.
Лорса присел на корточки рядом с Айсхановым.
– Теперь скажешь?
– Не-не… Отстань… Тебе эт-т-то т-так не пройдет, – потихоньку стало нормализоваться дыхание у Айсханова.
– Тебе тоже… Так, рассказывай правду, – вновь шельмовато заблестели глаза Лорсы, а голос, как у лисицы, заискивающий, ласкающий.
– Ты за все ответишь, – осмелел голос Шалаха, он попытался встать, но Лорса двумя пальчиками сжал его гортань. Обеими руками сопротивлялся Шалах, однако сил не хватало, глаза повылазили с орбит, ноздри вздулись, рот до предела раскрылся, обнажая желтые и белые металлические фиксы зубов.
– Лорса, опомнись! – схватил брата за плечо Арзо.
– Уйди, – яростно прошипел Лорса, свободной рукой ударил по ногам старшего брата, да так сильно, что Арзо осел от боли.
Лорса еще сильнее придавил к земле Шалаха.
– Так ты расскажешь или нет?
– Э-э-э, – стонал Айсханов, пытался кивнуть головой.
Лорса отпрянул, сидя на корточках, злобно смотрел, как Шалах, потирая шею рукой, приходил в себя.
– Ты за это ответишь, – первое, что сказал зампредседателя.
– Вот твое вразумление. Вместо того, чтобы извиниться за воровство, ты мне еще угрожаешь.
Лорса глубоко вдохнул, и явно было видно, что сейчас последует всплеск бешеной силы, однако Айсханов его опередил:
– Расскажу, расскажу. Все расскажу… Албаст заставил.
После короткого признания Лорса вынес приговор.
– С Албастом мы отдельно разберемся, а с тебя две тысячи.
Примерно так и оценивался украденный урожай. Однако Айсханов думал иначе.
– Что?! – завопил он.
– Четыре.
– Ладно, ладно, – согласно зажестикулировал Айсханов.
– Сегодня вечером.
– Да. Хорошо, – со всем соглашался зампредседателя, покидая самбиевский надел, на ходу пытаясь очистить одежду.
– Ты поступил неблагоразумно, – только теперь взял право голоса Арзо.
– Конечно, неблагоразумно, – огрызнулся Лорса. – Из дома выселили, надел отняли, с работы в собственном колхозе выгнали, через надел в собственный цех трубопровод провели, твою любимую девушку украли, мы в казенной хибаре, на птичьих правах живем, теперь и несчастный урожай свеклы у матери отобрали… Ты что, хочешь, чтобы они наконец и нас в жен превратили?… Не бывать этому! – затряс кулаками Лорса, – сейчас Шалаха тряхнем, а потом я и к Албасту подойти повод найду… Ты, Арзо, устраивайся на работу в городе и занимайся делом, а я вечно чабанить не собираюсь, терпение на пределе.
… Кемса рыдала, ругала Лорсу за несдержанность, как старший, Арзо оказался виноватым. Он, по словам матери, обязан был сдержать младшего брата.
– Ты попробуй сама его сдержать, – оправдывался Арзо.
– А ты по шее его, по шее, – учила мать.
– Нана, – смеялся старший сын. – Да как ему дать-то по шее? Он ведь могуч и псих к тому же.
– В том-то и беда! – горюнилась Кемса.
Приходили соседи: кто с сочувствием, кто с восторгом, говорили, что Докуевы и Айсхановы долго совещались в конторе колхоза, советовали Лорсе скрыться, ибо вот-вот нагрянет милиция или вовсе КГБ с армией.
Еще не влившись в обыденную колею чеченского села, Арзо, как сторонний наблюдатель, взирал на все происходящее.
Утренняя сцена жизненной борьбы так его потрясла, что он с ностальгией вспомнил армейскую беспечность и бездумье. Все сельчане казались ему нервными, взбешенными, в жадности суетливыми. И только, когда к ним в дом вошли старейшины села и представители рода Айсхановых с претензиями и угрозами, он осознал реальность бытия, ощутил пульс клокочущей действительности и как старший в семье взял в свои руки бразды правления и ответственности.
Почтенно выслушав пришельцев, Самбиев-старший с достоинством, в полный глас ответил:
– Уважаемые старцы! Мы благодарны вашему визиту и вниманию. Однако мне кажется, что вы не владеете полной информацией: Айсханов Шалах – вор. Он в этом признался. У него есть соучастники, и мы с ними разбираемся. А если Шалах до вечера с нами и с Зурой Байтемировой не рассчитается, то мы силой восстановим справедливость… И еще, если кто-то попробует искать поддержки у органов власти – мы примем адекватные меры… Уважаемые односельчане! Я думаю, что если бы вы, как сейчас, знали бы пагубность содеянного Шалахом, вы бы не пришли к нам с его защитой.
– Да мы и не защищаем его, – оправдывался один старец.
– Мы хотели разобраться, – вступился второй.
– Неужели это правда? – возмутился третий.
Проводив посредников, Лорса кинулся к брату, сжал с силой в объятиях.
– Мужчина! – в радости, на ухо воскликнул он.
– Разве можно так грубо говорить со старшими, – вновь недовольно ворчала Кемса.
Казалось, все урегулируется, так нет, вечером, когда по поздней осени быстро сгустился мрак, к воротам Самбиевых явились старший брат Шалаха – вечный пьяница, и его собутыльник. Им навстречу первой выбежала Кемса, на нее посыпалась нетрезвая брань, легкое рукоприкладство. Одолев женщину, пришельцы ворвались во двор с огромным тесаком в руках и напоролись на братьев Самбиевых. Арзо и пальцем не шевельнул, и только в свете электролампочек показалось, что Лорса станцевал перед ворвавшимися, а те от случайных прикосновений танцора упали.
На истерические вопли Кемсы и поверженных пришельцев прибежала вся округа. Осматривая тесак, одни сельчане требовали тщательнее избить пьяницу, другие отпустить до разборок на следующий день, и в это время к воротам подъехал наряд милиции из райцентра. Такого в Ники-Хита в последние годы не случалось, все поняли, что блюстители правопорядка неслучайно катаются по ночному захолустью. Под давлением общественности, милиционерам пришлось заняться своими служебными обязанностями: свидетельские показания никихитцев обязали их арестовать ворвавшихся во двор Самбиевых пьяниц и, как улику, забрать огромный тесак.
Только этот скандал угомонился, и все разошлись по домам, в ворота Самбиевых вновь постучал представитель рода Айсхановых: на сей раз пришелец был тих, вежлив, и в руках его были пятьсот рублей. Арзо хотел было гордо от денег отказаться, но Кемса пачку выхватила, сказав, что в доме Байтемировых есть нечего.
В тот вечер, отдавая деньги, Кемса засиделась у Байтемировых. Когда она вернулась домой, сыновья спали на нарах в ногах друг друга. Уныло горела керосиновая лампа, в дверях Кемсу встретил мурлычащий кот, завертелся в ногах; на краю остывающей печи жалобно пищал вскипевший чайник. Мать с любовью осмотрела детей, как у младенцев поправила подушки, поплотнее укрыла одеялом.
– Лорса, Лорса, – слегка тронула она плечо сына, – уезжай завтра же в Калмыкию. Сегодня от милиции нас эти пьяницы спасли, а завтра Докуев их снова пришлет… Прямо с утра уезжай, с твоим характером здесь жить опасно.
Лорса ничего не ответил, только перевернулся набок, к стене, зато Арзо поднял голову.
– Правильно, – поддержал он мать, – дети, жена одни в пустыне, за ними присмотр нужен.
Кемса полезла под нары, достала несколько поленьев, засунула их в печь на угасающие угли.
– Наконец Полла письмо прислала, – как бы про себя сказала мать; она все еще смотрела на разгорающийся огонь, отблески пламени волнами плыли по ее состарившемуся, обветренному лицу. – Оказывается, около месяца лежала в больнице с желтухой, и никто об этом не знал.
– Как?! – вскочил Арзо, словно ужаленный и, больше ничего не сказав, повалился ничком, суетливо стал кутаться в одеяло.
– Такая жена в доме – счастье, – продолжила Кемса.
– Это точно, – пробурчал в стенку Лорса.
Утром на автовокзале Грозного у Зеленого рынка, Лорса вручил брату красный мохеровый шарф и крашенную в черный цвет ондатровую шапку – горделивые атрибуты вайнахов тех лет.
– Носи на здоровье, – с печалью в голосе от расставания, вымолвил Лорса, – они тебе здесь нужнее, а мне перед баранами нечего красоваться.
Когда автобус уехал, Арзо на трамвае проехал две короткие остановки, и из здания Главпочтамта послал Полле срочную телеграмму с беспокойством о состоянии ее здоровья, и следом, прямо на обратной стороне нескольких телеграфных бланков, написал ей же объемное, теплое, по его мнению, письмо с высказываниями брата и матери в ее адрес. Это было восьмое по счету послание со дня расставания в Ростове, без ответа.