Зашаталась опора под его ногами, заметалась его мысль в смятении. «Середины держись, меру знай! – вспомнил он совет цыганки и следом лицо Поллы. – Ты из трех вариантов средний выбираешь, золотую для себя середину ищешь. Хочешь сделать из меня любовницу… Да, хочу!» – признался в первый раз перед собой Арзо, и от коварства этой мысли, краска стыда залила его лицо. И не знал тогда Арзо, что белый Докуевский «Мерседес», как белая зимняя муха, пролетел мимо, жирные личинки в его неустойчивую душу втравил, а из этих личинок вечно голодные черви вылупятся, и начнут они неустанно грызть молодую поросль, с корнем выжрут все, и своими испражнениями вслед за Поллиной, испоганят и его любовь, и его жизнь…
В последний вечер новогодних праздников в дом Самбиевых вошел Мараби Докуев. Давно его не видавшая Кемса удивилась, с восторгом глядела на пополневшее лицо, богатый городской вид односельчанина.
– Ты в город едешь? – обратился Мараби к Арзо.
После последней встречи сумрачная тень легла на образ друга в душе Арзо.
– Я наверно утром поеду, прямо к работе, – избегая глядеть в глаза Мараби, ответил Арзо. – Да и мать одна, с ней хотя бы ночь проведу.
– Нечего обо мне думать, – засуетилась Кемса. – Я уже привыкла. Раз машина есть – поезжай с другом.
Когда Арзо обувался, три пары глаз уставились на грубо зашитую туфлю.
– Завтра в магазине куплю, – ответил он на немой вопрос.
– А что в магазинах у нас обувь есть? – усмехнулся Мараби.
– Что-нибудь придумаю, – опустил голову Арзо.
Кемса молчала, ей нечего было сказать – бедность безмолвна.
Огни машины померкли в сумраке ранней зимней ночи. Кемса заперла ворота, оглядела опустевший двор и со слезами в глазах, надрывным голосом прошептала:
– Пятерых родила, вырастила… Одну уже схоронила, одинокой осталась… Бедность страшна, а одиночество – страшнее.
За околицей, припорошенная снегом дорога была ровной, и Мараби, поддав газ, спросил:
– Ты, видно, обиделся?
– Отчего мне обижаться? – повел плечами Арзо, – ты мне помог, в долг денег дал.
– Ладно, прости, – не верил отговоркам друг, – просто суета, бестолковые дела пудрят мозги.
В Грозном Мараби остановился около красочно-расписных ворот.
– Здесь живет знаменитая спекулянтка, – говорил он, – через Алпату я их всех знаю… Пошли.
Пока Арзо разглядывал роскошное убранство частного дома, принесли множество пар обуви, как со склада магазина.
– Сколько они стоят? – шепотом спросил Арзо, примеряя добротный, импортный сапог.
– Не твое дело, – отмахнулся друг.
Потом Самбиев примерял кожаную куртку с меховой подкладкой. Сколько стоят приобретения, Арзо так и не узнал, только понимал, что ему надо сколотить полугодовую зарплату, чтобы рассчитаться с другом.
Эту мысль Арзо высказал вслух.
– Подарок не долг, – широко улыбнулся Мараби, – носи на здоровье.
Эту ночь друзья провели вместе на квартире Мараби, обмывали обновку, вспоминали прошлое, строили планы на будущее. Когда рассказывали, кто как провел Новый год, Мараби неожиданно расхохотался.
– Так, значит, это ты весь вечер сюда звонил? А мне Домба говорит, что какой-то идиот специально беспокоил его, а он трубку не поднимал.
– А что здесь Домба делал?
– Как «что»? Очередную жеро приводил.
– Так он еще…? – на полуслове застыл Арзо.
– Хе, он только сейчас и разошелся. У него и сыновей по одной, а то и по две квартиры для утех. Будто бы с цепи сорвались, не одну юбку ни пропускают. Албаст еще жены побаивается, как-никак дочь Ясуева, а Домба и Анасби – совсем озверели. Такие деньги на распутниц расходуют, а попросишь на ремонт машины сто рублей, – плакаться начнут.
– Откуда у них такие деньги? – не без зависти спросил Арзо.
– Откуда-откуда, – передразнил Мараби. – Домба – всю жизнь завскладом на винзаводах, Албаст колхоз ест, да еще собственный цех впридачу.
– Цех на нашей территории, – злобно бросил Арзо, – и я его снесу.
– Смотри, не надорвись, – съязвил Мараби, – а я думаю, что и ваш участок они приберут.
– Вот им и тебе, – непристойный жест показал Арзо.
Добрые отношения вмиг угасли, дабы далее не обострять ситуацию, решили спать. Утром Арзо хотел отказаться от щедрых подарков, однако понял, что поздно. Они попрощались, разошлись по работам. Январский ночной мороз, льдом нивелировавший их попорченные отношения, к обеду растаял, и оказалось, что чистая дорога детской и юношеской дружбы местами потрескалась, кое-где обозначилась рытвинами, а на крутых поворотах и вовсе расползлась…
После новогодних праздников, как и прежде, скучно и уныло потекла служебная жизнь Самбиева, зато забурлила личная.
В снимаемой им комнате появилась другая, двуспальная кровать. Мать Антонины и ее дочь куда-то уехали на несколько дней, и теперь никто не мешал молодым. Антонина оказалась искусной хозяйкой; она готовила вкусные завтраки-ужины, стирала одежду Арзо, сама постоянно носила подчеркнуто нарядное. Сообщала, что учит чеченский язык и с удовольствием поменяет религию.
Смятение Самбиева усилилось с приездом хозяйки и внучки. Мать Антонины, чуть ли не за уши схватила голову Арзо, резко наклонила к себе, трижды, смачно облобызала, называя «сынок», и в тот же вечер дочь Антонины сказала:
– А можно я буду вас называть папой?
Отказывать детям нельзя, и все понеслось по нарастающей.
– Ой, зятек возвращается, – говорила мать Антонины соседкам, а Самбиев кланялся им, улыбаясь здоровался, и на зависть им же передавал в руки «тещи» сверток с «совминовским» пайком.
Узы любви и родства сгущались стремительно. Мать Антонины сообщила, что ждать еще восемь лет нет смысла (так и жизнь пройдет), и они подают на развод с «прежним зятьком-пьяницей». А Арзо должен выполнить «небольшую формальность» – написать в колонию письмо, как он пылко любит Тоню, желает удочерить дочь, и если этот уголовник будет еще им писать и тем более препятствовать браку, то он (Самбиев) покажет ему «кузькину мать», как ответственный работник Кабинета Министров и коммунист.
– Вот, примерно, так, – показала «теща на перепутье» заготовленную болванку безграмотного текста, написанного красивым почерком Антонины.- Тут, конечно, скромненько, нам несподручно, как-никак жили в родстве, а ты подсоли, покажи силу любви, дай этому негодяю.
– Хорошо, – еле выговорил Арзо, заперся в спальне «молодых», быстренько собрал немногочисленные вещи и, несмотря на трехмесячную предоплату, молча сбежал.
Подыскивая жилище, Самбиев вновь поселился у Россошанских, и тут поступила радостная весть, что Дмитрий с невестой летят из Ирака в Москву, где будет свадьба и официальная регистрация брака. Андрей Леонидович и Лариса Валерьевна засобирались в столицу, поручив Самбиеву присмотреть за квартирой. Арзо погрузился в упоение бытового спокойствия – вдруг узнает, что соседка, Букаева, как назло, прилетела домой. Безмолвной тенью уходил он поутру на работу, так же тихо возвращался, и однажды вечером – звонок в дверь. Самбиев на цыпочках подкрался к двери, смотрит в глазок – Марина.
Так же тихо он вернулся в зал, позабыв о соседке, увлекся телевизором. В телефильме – кульминационный момент, Арзо поглощен любовными событиями экрана, и хотя старался отвечать только на междугородние звонки (должен был позвонить Дмитрий), снял трубку и обмер.
– Арзо? – низкий женский голос. – У тебя совесть нечиста? Почему ты скрываешься?
– Я, я,… я не скрываюсь.
– Открой дверь.
– Я не один… Точнее, мне нельзя чужим дверь отк…
– Я не чужая, нам велено за тобой следить. Так что открывай.
По безапелляционному решению юриста, расположились на кухне.
– Ты будешь чай или кофе? – закрутился вокруг плиты услужливый Самбиев.
– Кофе – растворимый? Нет. Я такой не пью. Только свежемолотый, натуральный… Ну ладно, давай чай.
Пока Самбиев тщательно перемешивал сахар, Марина рассказывала, как она успешно поступила в аспирантуру, говорила, что преподаватели юридической академии были потрясены ее познаниями и умом, рекомендовали не в аспирантуру, а прямо в докторантуру, и вообще все в нее влюблены, и она в короткий срок стала душой кафедры и факультета. В Грозном она пару дней, но ей уже опостылела эта провинциальная скука, и если бы не командировка с целью сбора информации, она бы до лета не показалась бы в этой глуши. По мере монолога, Арзо смелел, стал бросать острые, напористые взгляды, потом еще дерзновеннее и, наконец, нагло уставился в собеседницу, не выдержав, улыбнулся.
– Что это у тебя за прическа? – стал резко развязным Арзо. – «Я у мамы дурочка!»
– Да что ты понимаешь?! – насупилась Букаева, на ее маленький смуглый лоб набежали складки. – Это последняя парижская мода – «Гаврош».
– А я слышал, что тебя обрили?
– Неправда, у меня болели волосы… и все из-за тебя, на нервной почве. Ты такие гадости писал, – она с непередаваемой печалью склонила голову, прикрыла глаза рукой, послышались всхлипы. – Я хотела уйти от светской жизни, как Наташа Ростова у Пушкина, но в нашей дикости нет женских монастырей.
– Так у мусульман вообще нет монастырей, тем более женских, есть мечети, а для женщин – гаремы.
– Вот-вот, все вы дикари!
– Почему дикари? Например, знаем, что Наташа Ростова не у Пушкина, а у Толстого, и ни в какой монастырь она не стремилась, даже наоборот – жила полной жизнью.
– Ой, Самбиев! – свирепость моментально сменилась слащавой улыбкой. – Если честно, я так взволнована, столько переживаний связано с тобой, что я все понапутала… Просто два вечера подряд смотрела постановки Пушкина и Толстого в Большом театре, а это – такая красота, зрелищность! Ну сам понимаешь – классика! Кстати, только у главной солистки балета такая прическа, у нас один мастер, а остальные так, – и она небрежно сморщила лицо.
– Да, она очень идет, – он хотел продолжить «твоей лошадиной морде», но вовремя осекся и сказал: – Твоей прекрасной фигуре.