* варится, буйволиное молоко с козли-ным жиром и медом подогреваются. Пару раз кашлянул Арзо, и мать беспокоится, а сама на ногах дважды грипп за зиму перенесла.
Давно выключен свет, Арзо лежит в постели, убаюкивающе ти-кает старый будильник, от электрического ночника (вместо керосин-ки) заманчивый полумрак, а мать все не спит, сидит у изголовья сы-на, все рассказывает, никак не может насладиться им, наговориться вдоволь. И когда Арзо уже сладостно засыпал, она решилась на глав-ное.
– На днях Зура из Краснодара приехала… Тебя благодарит за все, – видит мать, как нога сына нервно дернулась, самой ей не си-дится, идет к шкафу, заводит часы, потом у печи возится, под нарами лазит, там кот от нее прячется, не хочет ночь на улице коротать, и уже, уходя в свою комнату, тихо, но четко твердит: – Арзо?! Полла – достойная девушка… Либо оставь ее в покое, либо относись серьезно, а заигрывать – не смей. Она и без того несчастна. Понял?
Арзо ничего не ответил, только глубоко вздохнул, к стене по-вернулся. Сон пропал, блаженство уплыло…
С зарей пробудилась Кемса, на цыпочках, боясь разбудить сы-на, вышла во двор. В открытую дверь хлынул поток утренней про-хлады, а вместе с ней проголодавшийся «мартовский» кот, с в кровь поцарапанным носом. Кот принюхался, побродил по мышиным хо-дам под нарами, потом прыгнул на посудный шкаф, опрокинул та-релку, разбудил поздно уснувшего Арзо.
Полусонный Самбиев вышел на улицу. Весна набирала ход. В деревьях заливаются птицы: меж собой соревнуются соловьи, дроз-ды, славки. Воробьи чирикают, носятся стаями. Черные вороны кар-кают, обозначают территорию своего гнездования. На пастбищах пробудилась трава, и жители Ники-Хита повыгоняли скотину на вы-пас, в стадо. По весне животные худые, облезлые, злые, бодаются друг с другом, определяя свое место в стадной иерархии.
Арзо давно не был на родовом наделе и перед важной поездкой в Москву решил наведать святое для Самбиевых место. Чтобы по-меньше болтать с односельчанами, решил пройти по пойме реки.
От тающих в горах снегов река разошлась, помутнела, торопит-ся. Как и не определившийся в жизни Арзо, разбушевавшийся по весне поток бросается то к одному берегу, то к другому, облизывает их говорливыми струями, обещает в знойное лето утолять жажду бе-рега, а сам выбирает маленькие камешки, подтачивает грунт, обнажа-ет доверчивые корневища трав и кустарников, и наглумившись над одним берегом, торопится поток к более заманчивому, другому, по-том надоедают ему прикрасы цветущих берегов и брезгуя ими несет-ся он посередине русла, иногда раздвигается, образуя островки, как колонии, подустав, в поймах замедляется и, вновь набравшись сил, соскучившись по ласкам, бросается поток с облизанием к новому бе-регу. И так до лета жизни, а осенью… смирен, тих, по ангельски чист, и скрыто мечтает поток о берегах, да силы не те, прыть уплыла…
А вот бук-великан никогда никуда не мечется, врос он мощны-ми корневищами в благодатную почву, верен ей, ею кормится, ею поится; в зной ее от солнца защищает, осенью, к зимним холодам своей листвой прикрывает.
Сел Арзо, как обычно, меж широченных корневищ, как в удоб-ное кресло; к могучему стволу спиной прислонился. А над головой, в роскошной, цветущей кроне певчий хор. Многие птицы здесь свои гнезда свили, здесь они живут, размножаются, кормятся. На нижнем ярусе мелкие птички-пеночки трель вьют, чуть выше иволга залива-ется, еще выше дикие голуби воркуют, а на самой вершине орел-беркут гнездо давно свил, наблюдает теперь он за близлежащей тер-риторией, за птичьим порядком следит. И только дятлу здесь делать нечего, не гниет бук, хоть и стар; стучать здесь не на кого и незачем, все пока в природном родстве, в любви и мире живут, имеющимся довольствуются, наслаждаются.
Призадумался Арзо, а думать есть о чем. Накануне Кемса в ду-шу проникла, женским чутьем, материнским инстинктом «учуяла» она муки сына, попыталась оградить его от неверного шага, от по-стыдного действия.
Долго ночью Арзо думал, ничего не надумал, как речной весен-ний поток все мечется, определиться в любви не может.
После того едкого письма, вылетевшего еще в феврале обрыв-ками в раскрытую форточку, послал он Полле всего одно письмо – как никогда, короткое, абсолютно не едкое, но сдержанное, сухое, бесстрастное – по существу – отписка, автоматический знак внима-ния, как затухающий свет выключенного генератора. Тогда решил Арзо, что надо с Поллой порвать. Навязчивая брезгливость к Анасби Докуеву густой тенью ложилась на образ Поллы в душе его. И он по-нимал, что рано или поздно эта брезгливость выползет на язык, выле-тит изо рта, и после этого чистоты в их отношениях с Поллой быть не может. Поэтому он перестал ей писать, а потом до предела загружен-ный делом сокодавочного цеха вовсе позабыл о ней и даже более по-лутора месяцев не был на главпочте, не знал есть ли письма от Поллы «до востребования».
Теперь он понял, что пора определиться, раз и навсегда решить, кто для него Полла, и что он намерен делать. Подарки и знаки внима-ния, доходящие до поцелуев с одной стороны, и Полла, как бывшая жена Анасби, просто как жеро – с другой. Неспроста мать его пре-достерегает, видимо, об этом беспокоится и мать Поллы, побывавшая в Краснодаре.
Сидит Арзо, мучительно думает, а глаза его самопроизвольно благоуханием цветущего леса восторгаются, слух певчей гармонией услащен, и вдыхает он полной грудью нектарный аромат разнотра-вья, а за его молодой, крепкой спиной, исполинская твердыня мудро-го великана.
И потихоньку он одумывается, осознает, чей он и откуда, на-следное благородство напрочь гонит из души мразь ревности. Сво-бодно вдохнув, он улыбнулся… Все! Он окончательно определился: Полла чиста, как окружающая природа, любит его и уважает, и он одну ее любит и будет просить ее стать женой. С этой минуты сомне-ния из головы – прочь! Честь Поллы – его честь! Честь его рода, зем-ли!
Своим умозаключением он обрадовал мать и, благословленный ею, поехал в Грозный. В городе, у площади Ленина, он первым делом по брони выкупил билет на вечерний рейс в Москву, потом пересек проспект Победы и у перекрестка улицы Мира и Красных Фронтови-ков вошел в просторное здание главпочты.
Пришел ответ. Письмо лаконичное, доброе, благодарственное. Однако Полла не глупа: она «раскусила» настроение и смысл сухого послания Арзо, просит его «серьезно заняться важным делом, по-меньше отвлекаться на письма ей, предлагает остаться хорошими друзьями, добрыми односельчанами. Она понимает, что «Арзо нужна девушка более молодая, красивая, не обремененная статусом жеро и учебой в другом городе». В конце письма она искренне благодарит Арзо за братскую помощь и обещает никогда этого не забывать.
Не откладывая, тут же Арзо написал очень короткое послание: «Дорогая Полла! Я прошу (это он зачеркнул, но переписывать жиз-ненно важную корреспонденцию не стал – торопился), умоляю тебя стать моей женой! Срок – когда ты хочешь. Однако я прошу этим ле-том. Учиться будешь – сколько хочешь и где хочешь. Это я тебе га-рантирую. Очень тороплюсь. Сегодня вылетаю в Москву. Постара-юсь оттуда попасть к тебе. Прошу тебя, не отказывай! Люблю, це-лую, скучаю! Твой Арзо. 26.03. 1986 год».
В день отлета дел невпроворот, впритык времени Арзо выхо-дит из квартиры Россошанских. В руках у него модный дипломат (подарок Баскина, доставленный из Москвы Цыбулько) и большой коробок – гостинцы сватам Россошанских. Пока не появился лифт, Лариса Валерьевна еще раз наставляет Арзо:
– Сват тебя встретит. Непременно пойди к ним в гости. Позво-ни Мите (из Грозного заказ на Ирак не принимают). Купи лекарства Леониду Андреевичу. По вечерам из номера не выходи. Особо помни – московские женщины сплошь коварны – не вступай с ними в кон-такт. Мало говори и ничего не подписывай. Каждый вечер перед сном (это в девять часов), звони мне. Никаких ресторанов, кафе, забе-галовок. Москва – город грязный. – Под конец заботливо гладит пле-чо Арзо, шепчет какие-то молитвы, и в это время открывается дверь соседей – Букаева Марха подходит к лифту. «Это не к добру», – од-новременно подумали Арзо и Россошанская. Женщины одними губа-ми «мило» улыбнулись друг дружке, перебросились парой фраз, и когда лифт уже подъезжал, Лариса Валерьевна еще усердней стала нашептывать, с силой дернула его руку. Арзо непроизвольно улыб-нулся, зная, что этим Россошанская сгоняет с него «дурной глаз».
В лифте Самбиева овеял неумеренный аромат французского парфюма. Он вскользь бросил взгляд на мать Марины, подумал, что только смуглым цветом лица и объемом вечно демонстрируемых грудей они схожи.
– В Москву? – неожиданно спросила толстая Букаева, снизу, в упор, вглядываясь строго в Арзо.
– Да, – еще дальше в угол попятился Самбиев.
– Знала бы, Марине кое-что послала бы… Так разве эта проку-рорша подскажет!
К радости Арзо, лифт раскрылся, и пока у парадного входа Марха общалась с милиционером-охранником, он хотел улизнуть, но вслед услышал командное:
– Арзо! Постой! – ну прямо точь-в-точь голос Марины, только немного грубей и властней.
На улице у подъезда Марха полезла в кошелек.
– Вот, передай Марине деньги… Ты ведь знаешь ее телефон?
– Да, да, – не смог соврать смущенный Арзо, признавая контакт с дочерью, в спасении он глянул вверх: Лариса Валерьевна, выгляды-вая с балкона, мотала головой, и даже с такого расстояния он увидел, как расстроено ее лицо.
Предположение о дурной примете – появлении Букаевой – сра-зу подтвердилось. Во-первых, Арзо чуть не опоздал на регистрацию и осчастливленные этим диспетчеры полета, уже продали его место. Только удостоверение Кабинета Министров восстановило справедли-вость. А во-вторых, в переполненном салоне самолета, куда он вошел последним, в первом ряду, рядом с его креслом восседал, важно чи-тая газету – Албаст Докуев.
Односельчане сдержанно поздоровались, в дежурном порядке справились о могаш-паргIат*. Арзо поинтересовался, как поживают Домба и Алпату, Кемса этого внимания не удостои-лась, и Арзо делая вид, что спит, прикрыл глаза.