[183], рассказывает о том, как шахские чиновники проводили перепись населения в Закавказье для «упорядочения» сбора налогов. Вместо того чтобы считать хозяйства и измерять земельные участки, слуги шаха поступали следующим образом: в каждом селении брали несколько человек из числа уважаемых людей, разводили их по разным помещениям и опрашивали порознь о численности жителей села, их занятиях, доходности хозяйств и т. д. Если полученные данные разнились, применялись побои. Задачей шахских чиновников было собрать сегодня как можно больше денег, о том, что будет завтра, они не думали. В результате сведения о доходности хозяйств повсеместно завышались и людям приходилось платить в казну гораздо больше положенного.
Налоги – очень тонкий инструмент, которым следует пользоваться с умением и осторожностью. У человека нужно брать ровно столько, чтобы его промысел или хозяйство могли бы развиваться. Если нет развития, то начинается упадок. А если отнимать у людей последнее, то они уйдут прочь или восстанут. К 1710 году проблема обезлюдевших земель стала настолько острой, что игнорировать ее было уже невозможно. Попробуйте угадать, что сделало шахское правительство? Снизило налоговое бремя? Отнюдь нет – от имени шаха был издан ферман, прикреплявший крестьян к местам их проживания. В случае самовольного ухода крестьяне подлежали принудительному возвращению в покинутые ими места. Денег в казне от столь «мудрой» меры больше не стало, только прибавилось хлопот местным чиновникам, которые должны были заниматься розыском и возвращением беглецов. Впрочем, чиновники были рады любым хлопотам, которые заканчивались взятками… Принятие непродуманных законов в сочетании с невозможностью обеспечить их исполнение стали своеобразной «визитной карточкой» периода пребывания Султана Хусейна на шахском престоле.
Пожалуй, наиболее яркую характеристику шаху Султану Хусейну дал русский посланник Артемий Волынский, пробывший в Иране около полутора лет – с конца 1715 по начало 1717 года. За это время Волынский успел досконально изучить местную обстановку (это было главным его поручением) и составить мнение о шахе, которое излагал в своих записках с некомплиментарной прямотой: «Редко такого дурачка можно сыскать и между простых, не токмо из коронованных… Того ради сам ни в какие дела вступать не изволит, но на всем положился на своего Ехтма-Девлета[184], который всякого скота глупее, а однако у него такой фаворит, что шах у него изо рта смотрит, и что велит, то и делает. Того ради здесь мало поминается имя шахово, только его, прочие же все, которые при шахе были поумнее, тех всех изогнал».
В свое время Голландская Ост-Индская компания, используя продажность шахских чиновников, смогла обеспечить себе монополию на торговлю Ирана с европейскими странами. При Султане Хусейне было решено положить конец господству голландских купцов, для чего подписали два торговых договора с Францией (от 1708 и 1715 годов). Но вместо того чтобы создать предпосылки к появлению конкуренции, без которой нельзя было ожидать хороших прибылей для казны, шахское правительство наделило французов еще бо́льшими привилегиями, чем голландцев… Где здесь логика? А логика в том, что французы попросту перекупили право льготно-монопольной торговли у сановников шаха. Обеим сторонам (и французским торговцам, и сановникам) договоры принесли выгоду, ну а до шахской казны никому не было дела.
«Поручи ему дерево посадить, так он себе могилу выроет», – говорят иранцы о старательном, но недалеком человеке. Когда российский посланник писал о Султане Хусейне, что «редко такого дурачка можно сыскать и между простых, не токмо из коронованных», то нисколько не преувеличивал. В качестве заключительного примера шахской глупости можно привести укрепление шиитской веры, которому Султан Хусейн уделял много внимания и с которым связывал много надежд, считая, что, исправляя нравы и помыслы подданных, можно вернуть страну на путь процветания. Отчасти этот так, поскольку нравы и помыслы имеют большое значение, но, как известно, от того, что сто раз скажешь «кебаб», сытым не станешь – помимо духовной сферы нужно было проявлять правильную заботу и о материальной. Опять же, важно учитывать обстановку и действовать применительно к ней. Когда государство «трещит по швам» и в нем нет спокойствия, вряд ли стоит учинять гонения на суннитов, которые вызывали волнения во многих местах, начиная от Дагестана с Ширваном и заканчивая Афганистаном. Если государственный аппарат работает неэффективно, то его нужно поручить заботам опытного и бескорыстного администратора, подобного Али-хану Зангане, а не раздавать важные должности представителям духовенства, которые, при всей своей образованности, не имели представления об управлении государством.
О причинах сказано достаточно, пора переходить к последствиям.
В 1709 году вождь афганского племени гильзаев[185] Мир Вайс Хотаки поднял восстание в Кандагаре. Это была уже вторая попытка обрести независимость. Первая, предпринятая в 1706 году, закончилась неудачей, но Мир Вайс сумел добиться прощения от шаха и во искупление своих грехов совершил хадж, во время которого получил от суннитских улемов фетву, оправдывающую восстание суннитов против шиитского шахского режима. Наличие фетвы существенно поднимало престиж восстания, превращая его из обычного бунта в священную войну за распространение суннизма. На сей раз Мир Вайс добился успеха и сумел отстоять Кандагар, несмотря на несколько походов, предпринятых против него шахским правительством. При всей своем свободолюбии Мир Вайс держался, можно сказать, в рамках приличия – он провозгласил себя правителем Кандагара, а не шахиншахом Ирана.
В 1711 году в Тебризе вспыхнуло восстание, жертвами которого стали более трех тысяч человек. Данные, имеющиеся в нашем распоряжении, скудны и противоречивы, причины восстания неясны, но ясно же, что от хорошей жизни люди бунтовать не станут. В том же году в Дагестане восстали лезгины и ряд других народов. Восстание возглавили лезгинский Дауд-бек и кази-кумухский[186] Сурхай-хан, а поддержку им оказывали османы.
В 1712 году повстанцы захватили и разграбили Шемаху, истребив всех находящихся в городе шиитов, а заодно и русских купцов. Кое-как, с большим трудом, восстание удалось подавить, но в 1719 году оно вспыхнуло снова, и Шемаха была разграблена вторично, что сильно осложнило не только обстановку в Дагестане, но и торговые отношения между Ираном и Россией.
В 1715 году восстали курды, и их не удавалось окончательно усмирить все то время, пока Султан Хуссейн сидел на престоле. Опасность курдского восстания заключалась в близости его очага к столичному Исфахану, который курды имели возможность захватить, но так и не смогли эту возможность реализовать. Годом позже в Герате восстало афганское племя абдали, подстрекаемое узбеками, а в 1717 году подняли бунт представители племени шахсевенов, в свое время, при Аббасе Великом, переселившегося из османских владений в Ардебиль и соседние с ним области. Свое название, созвучное с названием шахских гвардейцев, шахсевены получили за преданность шахскому престолу. Когда восстают самые преданные, пора всерьез задуматься о судьбах правления, но шах и его придворные вели себя так, словно жили не в Исфахане, а где-то на Луне.
Луры с белуджами тоже не остались в стороне, а в 1722 году практически одновременно восстали армяне под предводительством Давид-бека, и картлийские грузины, которых возглавил царь Вахтанг VI. Но шаху Султану Хусейну к тому времени уже не было дела до Закавказья, поскольку пожар пришел к нему домой, в Исфахан, и принес его Мир Махмуд-хан, старший сын Мир Вайса Хотаки.
Первый поход на Иран, предпринятый Мир Махмудом в 1720 году, закончился неудачно – удалось захватить Керман, но не удалось его удержать. Хан отступил обратно, сделав вывод о том, что с десятью тысячами воинов нельзя рассчитывать на покорение Ирана. В конце 1721 года Мир Махмуд-хан вторгся во владения шаха с двадцатью тысячами воинов. Взяв Керман, афганцы пошли на Исфахан. Мир Махмуд-хану невольно помогли придворные интриганы, завидовавшие успеху военачальника Лутфали-хана, изгнавшего афганцев в 1720 году. Интриганы внушили шаху мысль о том, что войско Лутфали-хана нужно распустить, поскольку оно выполнило свою задачу, а самого Лутфали-хана обвинили в заговоре, используя факт его родства с опальным великим визирем Фатхали-ханом Дагестани. Когда до Исфахана донеслась весть о новом нашествии афганцев, шаху пришлось собирать войско в спешном порядке, и надо ли уточнять, что оно было хуже распущенного, имевшего опыт противостояния афганцам.
Советники шаха, которым нельзя было доверить даже присмотр за курятником[187], настаивали на том, что афганцев нельзя подпускать к стенам Исфахана, чтобы они не причинили вреда великой Аббасовой столице. Возражения великого визиря Мухаммедкули-хана, который убеждал всех в том, что кочевники неспособны к длительной осаде хорошо укрепленных городов, и что вред, который они нанесут стенам города, легко будет устранить, не возымели успеха… Мало того, что Султан Хусейн был глуп, так он еще и плохо знал историю, иначе бы не повторил ошибки Шейбани-хана, выступившего в погоню за кызылбашами шаха Исмаила из Мерва.
В сражении, состоявшемся 8 марта 1722 года на равнине Гульнабад, близ Исфахана, афганцы одержали победу над вдвое превосходившим их по численности иранским войском. Иранцы, прибывшие к месту сражения первыми, могли бы напасть на противника накануне, в момент его подхода, но шахские мунедджимы сочли день неблагоприятным и посоветовали отложить битву до следующего дня, таким образом афганцы успели восстановить силы после перехода – воистину судьба благоволит мудрым и не бывает благосклонна к глупцам!