Судьба Пир Мухаммед-хана может считаться назиданием всем предателям. Он перешел на службу к Надиру и дослужился до беклярбека Герата, но затем утратил расположение своего повелителя и был казнен по обвинению в измене.
Надиркули-хан сохранил Малику Махмуду жизнь и не стал лишать его свободы, решив, что тот уже никогда не будет представлять опасности, но Малик Махмуд повел себя неразумно. Он завязал отношения с предводителями туркменских племен, надеясь с их помощью вернуть утраченное, и в марте 1727 года Надиркули-хану пришлось его казнить.
После покорения Хоросана под властью шаха Тахмаспа II оказалась бо́льшая часть сефевидской державы (за минусом тех территорий, которые контролировал Мир Ашраф Хотаки, и тех, что отошли к России). Попробуйте поставить себя на место шаха, которому едва перевалило за двадцать. До восемнадцати лет он жил во дворце, будучи изолированным от мира. Каждый его день начинался с мысли о том, не случится ли сегодня какой-нибудь беды – вдруг отец прикажет убить его или ослепить? Отдаленные перспективы тоже представлялись мирзе в мрачном свете, поскольку он был третьим сыном Султана Хусейна и между ним и престолом стояли два старших брата. Опять же, хитросплетения нитей судьбы неведомы смертным, и шахом мог бы стать кто-то из младших братьев, а тот мирза, который не садился на престол, обычно заканчивал свои дни в заключении, будучи лишенным зрения. Подумаешь о такой перспективе и скажешь: «Нет, лучше уж умереть сразу». Это все к тому, что психическое состояние Тахмаспа явно оставляло желать лучшего, особенно с учетом его наследственности.
И вдруг мир переворачивается с ног на голову! Исфахан осаждают дикие афганцы… Тебе помогают бежать в Казвин… Отец убит, и теперь шахом становишься ты, совершенно не представляющий, что тебе нужно делать… Одни советуют одно, другие – другое, голова от этих советов идет кругом, но, к счастью, появляется верный и надежный Фатхали-хан, который знает, что делать… Очень скоро выясняется, что Фатхали-хан не так уж и хорош, точнее – совсем нехорош… Мысль о том, что придется провести всю свою жизнь под диктатом Фатхали-хана, ужасает, но тут появляется Надиркули, а Фатхали оказывается изменником…
От всего пережитого шах Тахмасп стал мнительным и повсюду ему чудилась измена. Чрезмерное усиление Надиркули-хана внушало опасение и шаху, и его окружению. Возможно, что и сам Надиркули допустил какую-то оплошность, поскольку от успехов у него кружилась голова – несколько лет назад он гонялся по степям и пустыням за разбойниками, а сегодня стал курчибаши и самым влиятельным человеком при дворе шаха Тахмаспа. Но вскоре после взятия Мешхеда Тахмасп попытался избавиться от Надиркули-хана. С группой придворных и несколькими отрядами войск шах бежал из Мешхеда в Хабушан[195], где обвинил Надиркули-хана в измене и начал рассылать повсюду послания с призывом выступить против него.
При всем желании бегство шаха в Хабушан нельзя было назвать умным поступком. На чью помощь мог надеяться Тахмасп, если единственной реальной силой, могущей противостоять Надиркули-хану, были афганцы, способные помочь шаху только в одном – ускорить его отход в загробный мир? Тем не менее на шахские призывы откликнулось несколько курдских племен, но Надиркули легко разбил их и вернул Тахмаспа в Мешхед. Для нормализации отношений с хорасанскими курдами Надиркули женился на дочери одного из курдских эмиров. Таким образом, он укрепил свои позиции со всех сторон и был готов приступить к изгнанию афганцев, формально говоря – к возвращению всего Ирана под власть Тахмаспа II.
Разумеется, положение шаха Тахмаспа после бегства в Хабушан заметно ухудшилось – теперь он находился на положении пленника Надиркули-хана, но в то же время хану приходилось считаться с шахом. Точнее, не столько с самим шахом, потомком благочестивого шейха Сефи, сколько с его окружением. Власть Надиркули-хана была велика, но не абсолютна, а в преддверии борьбы с афганцами требовалась консолидация всех сил – пошли Аллах победу, а там мы подумаем и решим, как быть дальше. Вдобавок у Надиркули был один существенный недостаток – низкое происхождение, а происхождение в те времена имело определяющее значение. В свое время эта проблема решится сама собой, когда могущество Надира станет настолько великим, что затмит все прочие обстоятельства, но до этого пока еще было далеко. Надиркули-хану приходилось вести себя подобно канатоходцу, для которого любая оплошность может стать фатальной.
Возвращение отцовского престола стало для Тахмаспа тем, что в наше время принято называть «навязчивой идеей». В принципе, шаха можно было понять, поскольку он мог считаться полновластным владыкой державы (условно, но тем не менее) лишь после церемонии вступления во власть в Исфахане. Поэтому Тахмасп настаивал на скорейшем освобождении Исфахана в то время, как Надиркули-хан считал, что сначала нужно освободить Герат, находившийся под властью афганского племени дуррани (абдали), родственного укрепившимся в Исфахане гильзаи. Разумеется, Надиркули-хану удалось настоять на своем, но нужно понимать, что в условиях, когда приходится идти против мнения окружающих, любая ошибка может стать фатальной. Единственным достоинством Надиркули-хана в глазах окружающих была его победительность, и он не мог позволить себе лишиться этого преимущества. В то же время шах Тахмасп скорее был бы рад, чем опечален, если бы его курчибаши «обломал бы зубы» о Герат. Судя по тому, что мы знаем, Тахмасп II был таким же слабым правителем, как и его отец, и совершенно не походил на своего тезку-предка, но тем не менее на «законном» шахском престоле восседал именно он, и подданные видели в нем свою надежду. Собственно, жизнь простых людей была одинаково тяжелой и при Сефевидах, и при Хотаки, но, во-первых, Сефевиды были шиитами, окруженными ореолом святости, а во-вторых, в народе была пока еще жива память о благословенных временах Аббаса Великого, и эта память служила на пользу его потомку. К тому же Мир Махмуд-шах всячески демонстрировал свое презрение к иранской знати, и более мягкая политика его преемника не могла смягчить того горького «послевкусия», которое успело укорениться. Короче говоря, афганцы-хотаки не смогли стать своими в сефевидской державе, и это обстоятельство предопределило их поражение.
«Глупец спотыкается на одном и том же месте», – говорят иранцы. Шах Тахмасп напоминал спотыкающегося глупца. В конце 1727 года он снова попытался выступить против Надиркули-хана, который понемногу теснил гильзаи и готовился к захвату Герата. Время было новым, а обстоятельства прежними – уповая на поддержку курдских племен, шах снова бежал от своего владыки-опекуна и укрылся в крепости Кене-Санган в Себзеваре[196]. Эта затея закончилась тем же, что и предыдущее бегство, с той лишь разницей, что отныне Надиркули-хан совершенно перестал считаться со своим номинальным повелителем – он отобрал у шаха его печать и стал заверять ею свои указы. Примечательно, что, когда Тахмасп перед сдачей потребовал от Надиркули-хана гарантии безопасности для себя и своего окружения, тот напомнил шаху про его собственное обещание сохранить жизнь Фатхали-хану… тем не менее Тахмаспу удалось остаться в живых. Остаться в живых на тот раз – у Надиркули-хана уже не осталось ни иллюзий, ни сомнений по поводу своего номинального повелителя.
Против Тахмаспа и Надиркули выступали османы, успевшие «под шумок» захватить ряд западных сефевидских земель. Для того чтобы иметь возможность оставить захваченное при себе, султанское правительство было готово признать афганских завоевателей законными правителями Ирана… Впрочем, нет необходимости уделять внимание обстоятельствам, которые менялись, словно погода на морском побережье, проще и лучше будет перейти к итогам.
А итоги были следующими. 16 ноября 1729 года Надиркули-хан вступил в оставленный афганцами Исфахан. После зачистки города от оставшихся в нем афганцев сюда прибыл шах. Это произошло 9 декабря. Законное правление дома Сефевидов было восстановлено, но Надиркули-хан пока еще не достиг желаемого, разве что смог взять в жены сестру Тахмаспа Разию бегим. Но разве мог удовлетворить этого амбициозного человека статус шахского зятя? И разве мог шах Тахмасп смириться с диктатом своего властного курчибаши?
Время начало играть на стороне Тахмаспа, точнее – его окружения, противостоявшего Надиркули-хану. Формально положение хана основывалось на расположении шаха и, в случае припоминания старых обид, Надиркули рисковал остаться без головы… Главное дело сделано – Исфахан вернулся под власть законного сефевидского правителя, и нужда в сильном курчибаши отпала. Подняли головы интриганы всех мастей, прежде державшиеся в тени. В 1731 году, пока Надиркули-хан находился на восточных рубежах государства, усмиряя повстанцев в Герате, подзуживаемый придворными шах Тахмасп попытался отбить у османов захваченные ими закавказские владения Сефевидов, но потерпел неудачу. Неудача неудачей, но необдуманное выступление шаха перечеркнуло планы самого Надиркули-хана, который рассчитывал заняться османами несколько позднее, когда в его распоряжении оказалось бы достаточно сил для столь масштабной кампании. Тебриз, Хамадан и Керман, которые Тахмаспу удалось выторговать у султана Махмуда I, служили слабым утешением, ведь Надиркули, достигший определенных успехов в противоборстве с османами, надеялся вернуть все захваченные ими земли.
Поняв, что от шаха Тахмаспа никакой пользы, кроме вреда, ожидать нельзя, Надиркули-хан решил сменить его на весьма кстати родившегося в январе 1732 года Аббаса-мирзу. Младенец-несмышленыш выглядел гораздо предпочтительнее своего непредсказуемого взбалмошного отца, не умевшего отличать роз от сорной травы[197]. В августе 1732 года Надиркули-хан с верным ему войском прибыл в Исфахан и принудил Тахмаспа отречься от престола в пользу сына-младенца. Низложенный шах был выслан из столицы в Хорасан, где содержался в заключении, – пока еще Надиру не хотелось обагрять свои руки в священной сефевидской крови, но день гнева и печали был уже недалек.