Глеб осмотрелся. Помещение, в коем он находился, было довольно просторное. У дальней стены располагался очаг с дымоходом. За очагом, под самым потолком — еще одно ложе, значительно шире того, на котором лежал Глеб. Несколько деревянных сундуков вдоль стен. А в стенах — множество углублений-полочек со всякой утварью. По углам — светильники. Пол земляной со ступенями, укрепленными камнем. Это жилище, видно, было полуземлянкой.
Снаружи блеяли овцы, кричали ослы.
Отворив ветхую дощатую дверь, вошла Рахиль. Увидев, что Глеб проснулся, она принесла к нему чашу с молоком и напоила. И даже приободрила:
— Старик сказал: все будет хорошо.
— Он опять приходил?
— Да. Он погнал овец на пастбище, — Рахиль на минуту задумалась, потом спросила: — Можно я буду называть тебя Самсоном? Мне непривычно звучание твоего имени.
— Почему Самсоном?
— Тебя все так называют в селении.
— Разве тут целое селение?
— Да. В горах. Правда, не очень большое.
Глеб был не против, чтобы его называли Самсоном. И сказал об этом. Но потом опять спросил, почему его называют именно Самсоном. Рахиль ответила:
— Ты поступил, как Самсон. Глеб удивился:
— Я знал в Константинополе Самсона. Он был булочник.
Рахиль едва-едва улыбнулась:
— Я говорю о другом Самсоне. О герое.
— Разве булочник не может быть героем?
— Может, конечно, — не могла не согласиться Рахиль. — Но тот Самсон, сын Маноя, был настоящее солнце…
И Рахиль рассказала Глебу легенду о том, как богатырь Самсон наказал коварных филистимлян, обрушив на них храм. Он погиб и сам в развалинах храма, но с Самсоном вместе погибло столько врагов, сколько он, непобедимый воин, не убил за всю свою жизнь.
Потом Рахиль спросила:
— Откуда ты знаешь наш язык?
— Там, в Константинополе… Меня научила одна женщина.
Рахиль посмотрела на него внимательно:
— Она была молодая?
— Старая, — Глеб улыбнулся. Рахиль сказала:
— Это странно, что ты так усердно учился у старой женщины…
— Что же тут странного! Были долгие зимние вечера.
Под вечер этого дня Глеб вдруг начал чувствовать боль.
И Рахиль сказала:
— Думаю, это хороший знак. Нам будет, чем похвастать старику.
Когда солнце почти уж совсем село, со двора опять донеслось блеяние овец. Это Захария пригнал отары. Он и сам скоро вошел в дом.
Рахиль сказала ему:
— Радуйся, дедушка! Ты был прав. Наш Самсон сегодня почувствовал боль.
Захария, улыбаясь, подошел к Глебу и велел ему подвигать рукой. Но у Глеба ничего не получилось. Старик сказал:
— Забудь, юноша, печаль! Вслед за болью придет исцеление…
И он, попросив Рахиль ему помочь, перевернул Глеба на бок. Осмотрел рану на пояснице.
Ощупывая края раны пальцами, старик приговаривал:
— Мне удается врачевать овец, ослов и лошадей. Почему же не удастся исцелить человека?
— Конечно, дедушка! — поддакивала Рахиль. — Разница небольшая.
Захария подвинул поближе к себе светильник и прокалил на огне острие ножа. И сказал:
— Я чувствую уплотнение. Оно и мешает тебе, герой. Я разрежу его. И посмотрим, что из этого выйдет. Не бойся.
— Не боюсь, — сказал Глеб и стиснул зубы. Старик ткнул в какое-то место ножом, и Глеб почувствовал, как по пояснице потекло что-то горячее.
— Это старая мертвая кровь, — объявил Захария. — Ее много здесь собралось после удара, и она сдавливала тебе спинной мозг. Все будет хорошо, Самсон.
Глеб улыбнулся и простонал:- Я и сам это чувствую, — и тут он приподнял руку и погладил Захарию по плечу. — Ты великий целитель, дедушка!
Старик засмеялся:
— О нет! Я простой пастух! Вот если б ты видел, что творит Илия в Газе!.. Вот это лекарь!
Рахиль радовалась за Глеба:
— Дедушка! Ты видишь? Он гладит тебя рукой…
— Вижу, вижу, овечка! Не волнуйся! Твой герой еще совершит немало подвигов. Я знаю это.
— Откуда ты знаешь? — удивилась Рахиль. — Ты прочитал об этом в книгах, когда пас овец?
— Нет, я вижу! У него незапятнанное сердце. Меня удивляет, почему этого не видишь ты…
Они наложили на рану тугую повязку и осторожно положили Глеба навзничь. У Глеба был мокрый лоб, и Рахиль промокнула его тряпицей. Глеб удержал ее рукой за плечо и благодарно поцеловал ей нежный локоть.
Старик сделал вид, что этого не заметил.
— Пошевели-ка, юноша, ногой. Глеб пошевелил.
— А теперь другой пошевели. Глеб пошевелил и другой ногой. Захария довольно засмеялся:
— Через день-два ты уже будешь сидеть. А еще через неделю я возьму тебя с собой пасти овец. Ты видел когда-нибудь курдючных овец?.. Я тебе покажу…
Старик ушел, а Рахиль еще долго крутила жернова мельницы. Под звук жерновов Глеб и заснул…
А ночью в темноте проснулся: у себя на ложе, за очагом, плакала Рахиль.
Глеб сказал:
— Не плачь. Зачем лить слезы, если ничего уже не переменишь?..
Она, и правда, скоро перестала плакать. И вдруг пришла к Глебу. Он увидел ее в полумраке жилища. Ночь на дворе была светла, и свет падал в окно.
Рахиль была в некоей светлой неподпоясанной рубахе, с распущенными по плечам волосами. Она была хороша, как ангел.
Все еще всхлипывая, Рахиль тихонько легла рядом с Глебом и положила голову ему на грудь. Он почувствовал приятный запах ее волос и закрыл глаза.
Она сказала:
— Я не могу не плакать. Днем еще как-то креплюсь, а ночью… все наваливается на меня…
— Все пройдет, — сказал Глеб слова, которым и сам не очень-то верил.
Рахиль опять заплакала:
— Я сегодня перебирала белье в сундуке и нашла пеленки. Они все еще хранят запах моего малыша. А его уж нет… И подушка, на которой я его убаюкивала, пахнет им… Я зарываюсь лбом в эти старые пелена и вдыхаю родной запах, я обнимаю подушку и целую ее, а ребеночек мой… уже в склепе… О, я не выдержу этого!..
— Все пройдет…
А она все шептала:
— Если б не ты, и меня бы не было. И вот я думаю: может, это было бы хорошо, чтоб меня не было. Зачем мучиться? Лучше было б мне тогда умереть.
Глеб погладил ей волосы:
— В любом случае лучше жить. А ты еще совсем молода. Ты родишь другого ребенка.
Эти слова как будто успокоили Рахиль, и она тихо уснула у Глеба на широкой груди. На следующее утро Глеб попробовал сесть. С его могучими руками это оказалось нетрудно. Сидя на ложе, Глеб улыбнулся солнцу, заглянувшему в узкое окно. Глеб оглядел глинобитные стены и подумал, что они давно ждут прикосновения руки мужчины: во многих местах стены растрескались, и в трещинах ползали какие-то жуки.
Рахиль принесла ему молоко, овечий сыр и лепешку. И сказала с просветленной улыбкой:
— Вот ты уже сидишь!.. А когда я везла тебя на тележке, думала — не довезу.
Глеб не ответил. Он улыбнулся Рахили и, дотянувшись до полки, снял с нее какую-то книгу. Раскрыл посередине:
— Вот смотри… алеф… А это — бет!.. А тут — гимел!..
Рахиль оставила еду возле него и вышла. Когда она вернулась, в руках у нее была некая одежда.
— Это тебе, — сказала Рахиль. — Если так дела пойдут и дальше, то уже завтра ты захочешь выйти из дома.
Глеб сказал:
— Но это не моя одежда.
— Я знаю, — как-то грустно ответила Рахиль. — Но твоя одежда — одежда крестоносца, врага — для прогулок по селению не пригодна. И к тому же я не сумела ее отстирать, она вся залита кровью — и твоей, и не твоей.
— А эта одежда чья?
— Моего мужа, — Рахиль отвернулась, спрятала лицо; одежду положила на колени Глебу. — И ему она больше не понадобится…
Глеб повертел одежду в руках:
— Наверное, мне в ней будет тесно…
— Не будет. Ты должен был заметить, что у иудеев просторные одежды…
А ночью он опять слышал плач Рахили, и она опять пришла к нему и лежала рядом тихо-тихо, по-ложа голову ему на грудь.
О чем думала она? Наверное, о своем ребенке.
Глеб вдыхал чудесный запах ее волос.
Он уже начинал засыпать, когда Рахиль вдруг громко и ясно сказала:
— Подари мне ребенка, герой… уж если подарил жизнь…
Глеб даже опешил:
— Как я могу подарить тебе ребенка?
Он увидел улыбку Рахили в темноте. Женщина спросила:
— А разве есть какой-нибудь другой способ? Кроме того — единственного?
Тут Глеб понял, что она имела в виду. И очень удивился:
— Почему ты попросила об этом меня? Разве в селении нет других мужчин?
— Есть немало красивых и сильных мужчин, — кивнула Рахиль. — И немало достойных. Но нет среди них могучего Самсона! Нет даже отдаленно похожих на тебя… А я хочу, чтоб у меня родился сын от Самсона и был таким же великаном, как его отец, и чтоб однажды он сумел постоять за свой народ…
Тогда Глеб осторожно положил Рахиль на подушки и овладел ею. И о чудо! — когда он это делал, то совсем не чувствовал боли в пояснице. Будто сама природа смилостивилась над ними и отогнала боль от ложа — престола любви.
Глеб овладевал ею медленно, с великой нежностью. А она вся трепетала под ним, она была чутка к каждому его движению. И руки ее метались у него по спине, и ноги ее крепко охватывали его ноги. Рахиль будто хотела вобрать в себя его всего. Она сходила с ума, кусала ему плечо, она шумно дышала и вскрикивала, она дрожала и шептала: «Я люблю…». Она была гибка и сильна под ним. И он чувствовал эту ее силу и поражался ей…
На следующее утро Глеб поднялся с ложа полный сил. И он прошел по жилищу Рахили из конца в конец, пригибая голову, чтобы не задеть за низкий потолок. А Рахиль, оставаясь на ложе, любовалась его обнаженной фигурой.
Но выходить из дома Глебу было еще рано. Он постоял только в дверях, огляделся.
Селение из таких же глинобитных жилищ раскинулось внизу по склону холма. Дома стояли не очень тесно, не лепились один к одному, как это Глеб видел в селениях турок. Возле каждого дома были просторные загоны для овец, сложенные из камня и глины. Отары овец и стада ослов медленно спускались по склону в долину. За ними шли Захария и еще несколько пастухов. А вокруг высились пустынные скалистые горы, лишь кое-где покрытые редкой растительностью. Солнце еще только взошло, но лучи его уже припекали.