А у Рахили был готов завтрак.
Глеб спросил:
— Ты вставала рано?
— Да, пока ты спал. Женщине надо много успеть, пока спит мужчина…
Так они разговаривали за едой о том о сем, а Глеб, не скрывая восхищенных глаз, Рахилью любовался.
Тут она сказала:
— В селении спрашивают: почему ты это сделал?
— Что сделал? — не понял Глеб.
— Почему ты разрушил храм? Почему убил стольких рыцарей?
— Разве это без слов не ясно? — пожал плечами Глеб.
— Мне ясно, — кивнула Рахиль. — А что сказать людям?
Глеб взглянул на нее серьезно:
— Скажи, что кому-то же надо было постоять за твой народ.
— А не ты ли сам штурмовал Иерусалим? Глеб покачал головой:
— Это разные вещи. Я штурмовал город. Я дрался с воинами. Но я не избивал слабых и беззащитных.
— А зачем ты пришел в нашу землю?
— Я искал лучшей доли. Как и все. Рахиль долго молчала, потом молвила:
— Да, никто из наших не сможет назвать тебя врагом. Но все же сегодня ночью я сожгла твою одежду. Одежда крестоносца мне ненавистна…
— А меч, а доспехи?.. А все остальное?.. Рахиль посмотрела на него так, будто впервые увидела:
— Ты все-таки воин! И никогда не станешь пастухом. Ты не забываешь про оружие… Но на время придется забыть. Мне не по силам было бы везти еще и оружие и твои доспехи… в тот проклятый день. Доспехи слишком тяжелы. К тому же они были очень помяты… Я взяла только сумку. Она лежит в углу, — Рахиль показала, в каком углу. — Я не знаю, что в ней. Она была не тяжелая. — Там корона.
— Корона? — не поверила Рахиль.
— Да, золотая.
— Ты царь, может быть?
— Нет. Корона эта за храбрость.
— И больше ничего в сумке нет?
— Нет.
Рахиль удивилась:
— Ты прошел столько городов…
— Я никого не грабил. Я шел в обетованную землю. Рахиль посмотрела на Глеба с уважением:
— Так я и скажу людям…
В этот день Глеб разводил в яме глину и обмазывал ею потрескавшиеся стены. К вечеру дом Рахили был как новый. А на следующий день Глеб помогал женщине отрясать в саду масличные деревья. Она поражалась его силе, говорила, что в селении никто не умеет так чисто отрясать деревья.
Потом Рахиль несколько дней давила маслины в деревянной ступе, отстаивала получающуюся массу, снимала сверху масло, это масло еще раз отстаивала и снова снимала. А потом разливала желтоватое масло по горшкам и уносила к какому-то перекупщику. За горшок масла ей платили несколько драхм. Глеб видел, как она была довольна этому заработку, и не говорил, что ее очень обманывали. Он знал, что в Константинополе такой горшок даже худшего по качеству — зеленоватого — масла стоит во сто крат больше.
— Я подарю тебе корону, — однажды сказал он.
— А я не могу принять ее, — ответила она. — Ведь это только твоя корона…
Глеб чувствовал, что все больше привязывается к этой женщине. В ней ему нравилось все: и как она говорит, и как она молчит, как ходит, как одевается, как просто себя держит; нравилось, что любое дело спорится у нее в руках; нравилось, с каким терпением, с какой силой духа она переживает в себе свое горе; нравилось, что она стала меньше вспоминать прошлое и больше думать о будущем…
Рахиль днем была сдержанна, задумчива; иногда он замечал, что она даже улыбалась каким-то своим тайным мыслям. А ночью была горяча и страстна… Она отдавалась любви до последней частички сердца. Она сгорала в любви как свеча. Забывая себя, забывая все на свете, она смеялась и плакала на ложе любви. И просила любви еще и еще. Она с ума сходила по Глебу, целовала его то нежно, то страстно и называла его самыми ласковыми именами…
А по утрам плела рогожи.
Жители селения выказывали Глебу при встречах уважение. Выражали уважение по-разному. Женщины склонялись перед ним и замирали и стояли так, пока он с ними не заговаривал; тогда они выпрямлялись и вежливо отвечали. Мужчины спешили сказать приветливое слово и пригласить к себе в дом. Они были очень гостеприимны. Они говорили: «Открытый дом — как открытое сердце. Щедрый хозяин — честное сердце!» И угощали Глеба тем, что каждый из них имел. Ни у кого и в мыслях не было утаить от гостя что-нибудь вкусное. В эту пору года уже созрели душистые смоквы, и Глебу они очень нравились, ибо отдаленно напоминали груши с его родины.
Не желая быть обузой Рахили, Глеб одно время пас с Захарией овец. Он заметил, что иудеи весьма почитают пастухов — почитают много больше, нежели у других народов. Если здесь хотят сказать мужчине приятное, говорят, что он хороший пастух и что-стада его всем на зависть, а если мужчина не пастух, то говорят, что он мог бы быть очень хорошим пастухом.
Овцы были в этой стране необычной породы: круторогие, с длинным тяжелым курдюком. Чтобы курдюк этот не волочился по земле, к овце привязывали маленькую деревянную тележку о двух колесах. И такая овца спокойно паслась, таская за собой на тележке собственный курдюк. Это было очень любопытно Глебу и в первое время даже смешно. Разве не смешон был бы толстый-толстый человек, катящий перед собой на тележке собственный живот?
Захария был очень мудрый старик. Он прочитал много книг. Не менее десяти. Две из них — греческие — знал почти наизусть и частенько цитировал какую-нибудь мудрость. Захария все время расспрашивал Глеба о его жизни, удивленно качал головой, выслушивая ответы, и говорил, что Глебу в жизни премного повезло: он такой молодой, а уже так много всякого перевидел и перечувствовал. Он говорил, что жизнь Глеба даже достойна нравоучительного описания.
В присутствии Глеба старик не скупился на похвалы Рахили, в шутку сетовал, что он сам уже так стар, — а то бы никому не уступил эту чистую овечку. Глеб не мог не согласиться со стариком: Рахиль заслуживала большого счастья, но вместо счастья познала много горя.
Скоро Глебу наскучило ходить целыми днями за овцами, и он взялся промышлять охотой. Поскольку у него не было лука со стрелами, он охотился с помощью обыкновенной палки или камней, которых под ногами всюду было множество. В горах Глеб встречал много дичи, но подбивать палкой или камнем ему чаще всего удавалось перепелов, ибо перепел — птица из неуклюжих и глупых. Когда Глеб приносил Рахили слишком много птиц, она часть из них продавала, а часть сушила впрок, как некогда, по преданию, сушили перепелок предки Рахили, совершая немыслимо трудный переход через пустыню из Египта в Землю обетованную.
А однажды Глеб вырыл в горах яму на звериной тропе и поймал в эту яму дикого быка. Глеб забил быка — очень свирепого, с длинными рогами — камнями. И у Глеба едва хватило сил притащить быка в селение. Люди восхищались силой и упорством охотника и говорили друг другу: как повезло Рахили, что у нее в доме поселился такой мужчина!..
Рахиль соглашалась с женщинами, когда те хвалили Глеба. И когда Глеб возвращался усталый с охоты и раскладывал перед Рахилью добычу, она сначала подавала ему чашу молока, а потом омывала водой из кувшина ему ноги. Рахиль ночами рассказывала Глебу, как любит его и как все время с нетерпением ждет…
Но вдруг все изменилось.
С некоторых пор Рахиль стала раздражительной и ворчливой. И Глеб все удивлялся, на нее глядя, и подумывал: с чего бы это ей так измениться. Ему было и невдомек, что у женщин вследствие брачной жизни порой возникают к тому причины; как они говорят — под сердцем; и день ото дня эти самые причины набирают вес.
Однажды утром Рахиль как будто без всякого повода расплакалась и сказала Глебу:
— Мне будет плохо без тебя. Но я выдержу. Я ведь теперь не одна…
— Не одна? — Глеб наконец понял. — Значит, я подарил тебе ребенка? — Да, любимый, — ответила Рахиль, утирая льющиеся слезы.
— Почему же ты хочешь, чтобы я ушел? Разве я чем-нибудь обидел тебя?
— Нет, не обидел, — печально покачала головой Рахиль. — Я и сама не понимаю. Но чувствую, что так будет лучше. Ты должен уйти…
— Но почему? — досадовал Глеб.
Вдруг Рахиль вскинула на него заплаканные глаза:
— Может, у тебя есть жена?
— У меня нет жены. Я один в этом свете. Как и ты. Даже побратимы мои погибли.
— Чье же имя ты тогда называешь ночами? Сквозь сон… И тогда называл… в бреду.
— Чье имя? — удивился Глеб.
— Мария. Кто она? Ты все время зовешь ее.
— О! Мария — совсем девочка, — улыбнулся Глеб. — Я однажды спас ее.
— Девочки становятся женщинами, — заметила Рахиль.
— Не думай об этом, — пытался успокоить ее Глеб. — Я и сам не знаю, отчего она приходит ко мне во сны.
Рахиль как-то удрученно покачала головой:
— Она не только во сны к тебе приходит. Я как будто постоянно чувствую ее. Она словно стоит между нами и крепко держит тебя. И даже когда мы на ложе, когда невозможно думать ни о чем, кроме любви, я чувствую присутствие другой женщины…
Глеб не ответил. Наверное, он и сам чувствовал нечто подобное, но только не признавался. Рахиль сказала убежденно:
— Ты должен уйти. Ты и сам это поймешь однажды. Когда у раненой птицы залечат крыло, она непременно улетает.
— Разве можно сравнить меня с раненой птицей?
— Можно, — кивнула Рахиль. — Ты — как орел. Твое место — на знамени. Ты не сможешь жить без войны. Это в крови у тебя. Я поняла. Ты от рождения — воин. Боюсь, что и сын мой станет воином. Не пастухом.
Так говорила Рахиль и, наверное, была права. У нее было очень чуткое сердце. Она велела Глебу уйти, но по этому поводу в два ручья лила слезы.
Глебу совсем не хотелось уходить. Однако Рахиль сказала уйти, и он ушел…
Лил дождь. Потоки грязно-желтой воды стекали с гор.
Пройдя по селению, Глеб оглянулся. Дом Рахили стоял на самой вершине холма. Недавно подновленный, он долго еще простоит. Глеб смотрел и смотрел, он хотел на всю жизнь запечатлеть этот дом в памяти.
Глеб спустился в долину и пошел по дороге в сторону моря.
Он шел и не видел ничего вокруг, не замечал дождя, который промочил его насквозь. Он думал о своей жизни и о словах Рахили. Быть может, он, великан, занимал слишком много места в ее жизни, в ее доме, на ее ложе, — так много, что она не в состоянии была жить той жизнью, какой привыкла жить. А может, на то были и другие причины, кроме сказанных… Иногда бывает так трудно понять женщин.