– Марфонька, может, воды тебе, милая?
Молчит, будто не слышит, только тихонечко вздымается ее грудь, а дыхания самого и не различить. Худо, худо, подкралась беда, не уходит. Стоит, проклятущая, у изголовья, саван белый в костлявых руках протягивает, укрыть им желает молодую красавицу. Нет, не отдаст Иван любимую ей, сам рядом ляжет. Прижался щекой к щеке Марфы, обнял дорогую жену руками. И вдруг почудился Неторопову сквозь завывание ветра в трубе стук, будто об окно что-то ударилось. Вздрогнул, оглянулся Иван. Нет, ничего нет. Белым-бело за окном, кружит метель. Отвернулся, а звук вновь повторился, на этот раз уже сильней. Опять оглянулся Неторопов и различил за окном темное пятно. И стук вновь повторился, на этот раз уже методичный, как у дятла. Путник какой заблудился и просится на ночлег? Или птица какая? Только какая ж птица в такую непогоду! А если и так, то неспроста, к покойнику. Кыш, кыш отсюда! Иван замахал руками, да только птицу это не испугало. Темное пятно обрело более четкие очертания, Иван пригляделся и увидел, что это ворон – бьет в окно крепким клювом, следит за Нетороповым круглым глазом. У Ивана от этого птичьего, а будто человечьего взгляда по спине вдруг прошел озноб. Колдун прислал слугу за ним? «Приди, что бы ни случалось», – вспомнились ему слова чернокнижника. Он нерешительно оглянулся на лежащую на лавке жену, затем перевел взгляд на окно. Птицы больше не было. Померещилось? Сердце зашлось в тревожном ритме. Как быть? Бросить Марфу одну и идти к колдуну? Но ведь это верная гибель – добираться так далеко в суровую непогоду. Ай не он ли недавно клялся умереть вместе с женой?
– Я приду скоро, – прошептал он и поцеловал жену в горячий лоб. Оставил рядом с лавкой попить, если Марфа придет в себя, торопливо завернулся в одежды и вышел на улицу.
Светопреставление, ад, конец света. Сильный ветер так и норовит сбить с ног. Брать лошадь с санями или так и идти пешком? Путь неблизкий, да и торопится он. Более не сомневаясь, Иван запряг лошадь, выехал со двора и припустил сквозь метель что было мочи, подхлестываемый каким-то горячим отчаянием и непонятно откуда взявшейся уверенностью, что доберется до нужного места, не сбившись с пути. Когда он уже подъезжал к лесу, с самой крайней ели сорвалась черная птица, покружила над санями с громким карканьем и полетела впереди лошади. И буря ей была нипочем – летела себе и летела, то пропадая из виду, то вновь появляясь. Чудеса, да и только.
– Ну, веди меня к хозяину, – крикнул сквозь ветер Иван и подстегнул лошадь. Раз позвал его колдун, значит, знает, как помочь. Хорошо, не пешком отправился: вдруг чернокнижник пожелает увидеть хворую.
А вон и старая мельница. Иван остановил лошадь перед хлипким мостком и осторожно ступил на раскачивающиеся доски. Не провалиться бы. Река хоть и застыла, да кто его там знает. Перешел мост, не упал. А ворон исчез, когда Неторопов еще из саней вылезал. Довел до места и улетел. Ну ничего, не нужна ему более помощь птицы, спасибо, провела сквозь метель.
Иван поднялся по знакомым уже ступеням, постучал, и дверь, как в прошлый раз, распахнулась сама.
– Хозяин! – крикнул он, переступая порог, и прислушался. Как и в первый его приход, тут было сумрачно. Не зажигает чернокнижник света. – Я пришел, как ты велел! Птица меня привела… Хозяин?
Нет ответа, только шорохи, будто шуршат по углам мыши, скрип да легкий стук. Иван постоял, покуда глаза привыкали к темноте, и пошел вперед, вытянув для надежности руку. Не встречают его, неужели ошибся? Робость вновь овладела им, Иван даже вспотел, хоть было тут холодно почти как на улице.
Он едва не споткнулся и не упал на новых ступенях, которые неожиданно оказались на пути. Присмотрелся, спустился аккуратно на два приступка и оказался в небольшом помещении, в котором было гораздо светлей от зажженных двух свечей, стоявших в «рогатом» подсвечнике на грубом столе. Иван по привычке бросил взгляд в тот угол, где ожидал увидеть образа, но спохватился: не к праведному пришел! Вместо образов он различил треногий то ли стул, то ли стол, на котором стояли глиняные плошки с чем-то темным. Иван с любопытством обвел взглядом бревенчатые стены, почерневшие и растрескавшиеся от времени и сырости. Окинул взглядом потолок, разглядев висевшую на балках клочьями паутину. Пусто здесь и неприветливо. Два темных окна, будто два черных глаза, следили за ним, и Иван невольно вздрогнул. Зря он пришел сюда. И только так подумал, как услышал стон, заставивший его резко обернуться. На широкой лавке на волчьей шкуре лежал хозяин и натужно сипел.
– Помираю я. Время пришло, – прохрипел колдун, и у Ивана все внутри оборвалось. Кто ему теперь поможет, кто вылечит Марфу?
А чернокнижник и правда помирал, да еще в муках. Смерть стояла тенью в углу, но не торопилась уводить грешника за собой. Метался на своем ложе нечестивый, стонал, выл, загребал пальцами звериную шкуру, царапал с противным скрежетом отросшими когтями дерево лавки. Видел Иван колдуна раньше и думал, что тот еще вполне не старый себе мужик: волосы у него были черны как вороново крыло, лицо, хоть и испещренное хмурыми морщинами, не казалось лицом старца. А сейчас увидел Иван, что за те три дня, что прошли с последней встречи, волосы у колдуна стали белы как снег. Желтая кожа плотно обтянула череп, глаза ввалились так, что казалось, и нет их вовсе, а остались лишь черные глазницы, нос вытянулся и заострился. Страсти одни, а не лицо, изуродованное еще и муками. Иван украдкой перекрестился: никак наводил ранее колдун морок, чтоб видеться всем моложе и краше, прятал за маской ворожбы истинный облик. А сам – столетний дряхлый старик, смерть и то краше. Черна его безбожная душа, ох как черна: отражена теперь на лице как есть.
– Не боись, не умру, не исполнив твоей просьбы, – зашелся каркающим смехом колдун. В груди его засвистело и засипело, и смех перешел в натужный кашель. – Но и ты обещался…
– Что ты хочешь? – смело спросил Иван и приблизился к умирающему.
– Книгу возьми… Вон там она, – он слабо указал высохшим пальцем куда-то в угол. Иван посмотрел туда и увидел некое подобие каменного алтаря, на котором и правда лежала книга. – В ней спасение для твой молодой… Возьми ее.
Ну что ж. Иван решительно подошел к алтарю. И едва коснулся книги, ладони будто обожгло, он вскрикнул и разжал пальцы, но кожа переплета словно намертво прилипла к коже его ладоней. Неся на вытянутых руках книгу, будто некого гада, Иван приблизился к ложу умирающего.
– Нет, себе возьми. Она теперь твоя, – опять прокаркал старик.
– Да что ты творишь, нечестивый? – закричал Иван и попытался отбросить книгу от себя. И опять безуспешно. Ладони жгло все сильней, боль разливалась от них до самых локтей. Подумалось в ужасе Ивану, что теперь избавиться от книги можно, лишь отрубив руки. А колдун будто его и не слышал. Приподнялся чуть на ложе и прохрипел:
– Ты выполнил мою просьбу, теперь и я твою…
Глаза-глазницы его будто блеснули огнем.
– Слушай меня внимательно. Что жена померла, никому не сказывай. Не хорони ее по христианскому обряду, а в ту же ночь, не обмыв и не обрядив, отвези к темному лесу и похорони под кривой сосной у лысой поляны. И иди домой, не оглядываясь. Оглянешься – пропадешь.
Проговорил эти слова старик, оскалился в жуткой улыбке и упал на покрытую шкурой лавку. Иван в ужасе, не смея сдвинуться с места, глядел на бесчувственного колдуна, но будто и не видел его, ослепленный его последними словами.
– Проклятый! – взревел он, опомнившись, и плюнул в сторону чернокнижника. А затем, развернувшись, бросился бежать – в ужасе от услышанного, унося в сердце страх за Марфу. Ну как он мог поверить нечестному, как мог оставить свою ненаглядную одну?
Он не заметил, как перебежал мосток, как очутился в санях, как огрел кнутом лошадь, как пролетел поле. Очнулся уже в лесу и только тогда понял, что буря стихла и лес наполняет блаженная тишина. Будто вместе с проклятым колдуном стонала и мучилась природа, а теперь наконец-то получила желанное избавление.
Подъехал к своему дому Иван в самых мрачных предчувствиях. Торопился так, что даже распрягать лошадь не стал. Только вылезая из саней, увидел, что валяется у его ног черная книга колдуна. А он и не заметил, как бросил ее туда. Проклятое наследство.
– Марфа! – вбежал с криком Неторопов в дом и замер на пороге. Жена лежала на лавке, повернув голову в его сторону. Глаза ее были открыты, но в них застыло выражение уже не муки, а умиротворения, будто то, что сейчас ей виделось, наполняло ее покоем и тихим счастьем. Иван, все поняв, снял шапку. Зарыдал, упал на колени и пополз к лавке, бормоча слова вины и покаяния.
Так и провел он почти всю ночь – на коленях у лавки, обнимая мертвую жену. Вместе с Марфой закончилась его жизнь, света больше без нее не будет. Солнца видеть не хочется, утонуть ему в черной ночи.
Показалось ему или нет, что в избе будто немного рассвело? Оглянулся Иван и увидел, что стоит у двери незваный гость, серебрится его фигура лунным светом, а сам полупрозрачен. Явился, нечестивый, руку, предупреждая возмущенные слова Неторопова, поднял и говорит с укором:
– Забыл, что я сказал? Поторопись. Скоро солнце встанет, и тогда не видать тебе больше Марфы. Да книгу мою береги: ты с нею теперь до конца дней своих связан.
Сказал и пропал, будто и не было его. Опомнился Иван, заметался по избе, мучимый думами: а вдруг не обманывает его чернокнижник и вернет ему Марфу? Что он теряет, если уже потерял все: сердце, свет, душу? Выскочил Неторопов, будто безумный, во двор, вывел запряженную в сани лошадь. Торопиться, торопиться, покуда не взошло солнце. Увезет он Марфу на лысую поляну, сделает то, что велел колдун. Только бы не встретился ему кто по пути, не помешал.
Он выехал со двора, везя укутанную в тулуп жену. С дерева вспорхнул уже знакомый ему ворон, но в этот раз не полетел впереди лошади, а сел Ивану на плечо. Дорога расстилалась лентой, лошадь бежала так бодро, будто и не везла страшный груз. А Иван в безумном нетерпении то и дело подстегивал Рыську. А вот и лес – сонный и молчаливый после минувшей бури. Иван направил лошадь по широкой просеке, а на развилке двух дорог свернул на узкую, занесенную снегом. Лысая поляна пользовалась дурной славой: говорили, что тут в стародавние времен собирались на шабаш ведьмы. Место это и правда было непростым: хоть сюда мало кто отваживался ездит