Теперь он смотрел на нее испуганно.
— Ну не делай такое глупое лицо, — говорила она ему. — Просто любуйся всей этой роскошью и воображай, что гуляешь здесь нарядный и красивый.
Словно рассердившись, Мариам прибавляла шагу и быстро проходила оставшиеся ряды.
И вот за неделю до Пасхи Салман пригласил мать на рынок Сук-Аль-Хамидия, и дорóгой они много смеялись, вспоминая прошлое. Возле одной из витрин мать увидела красивое платье и остановилась.
— Нравится? — с издевкой спросил Салман.
— Нравится? — печально повторила мать. — Это платье сделало бы из меня принцессу.
— Тогда оно твое. Примерь и начинай торговаться с продавцом. Деньги у меня при себе.
Голос отказывал Салману, хотя он старался говорить уверенно и бодро.
— Ты шутишь? — не поверила мать.
Салман полез в кошелек и вытащил оттуда две сотенные бумажки голубого цвета и множество купюр по десять лир.
— Я скопил все это, чтобы сделать из тебя принцессу, — пояснил он и быстро добавил: — Туфли тебе тоже надо купить, а мне нужны новые штаны, рубашка и лакированные ботинки. Я все рассчитал. Сто девяносто — максимум две сотни лир, если будешь хорошо торговаться.
Несмотря на слабость, мать торговалась хорошо. Домой они вернулись навьюченные тяжелыми сумками, а в кошельке у Салмана еще оставалось тридцать лир. Не забыл он и о паре белых носков для Сары. Та криво усмехнулась, принимая подарок: носки оказались на три размера больше, чем нужно. Она отдала их матери.
На Пасху Салман взял выходной, и они с матерью отправились к утренней мессе. Продефилировав по ковровой дорожке с гордо поднятой головой, мать уселась в первом ряду. Она действительно выглядела потрясающе. Священник так и застыл с разинутым ртом. Причащая Салмана, он даже забыл сказать фразу «тело Христово», так как не сводил глаз с благородной дамы, в которой с трудом узнал свою прихожанку.
Отец в это время отсыпался после очередной пьянки.
Счастье Мариам длилось три недели, после чего она слегла. Поскольку мать Салмана не слишком заботилась о своем здоровье, легкая простуда вскоре вылились в пневмонию. Обертывания, компрессы и травяные настои не помогали, поэтому Файза вызвала врача. Он был очень любезен, но попросил пять лир вперед. Салман заплатил, хотя лекарство, которое выписал доктор, все равно оказалось для него слишком дорогим.
Соседки, прежде всего Файза, советовали ему не слушать врача и продолжать лечение травами. Но Салман знал, что матери поможет только дорогое лекарство. Сбережений Сары тоже оказалось недостаточно.
По понедельникам посетителей в кафе обычно было не много, поэтому в тот день Карам на работу не явился. Самих, старший официант, отвечал в его отсутствие за кассу. Он только рассмеялся, когда Салман попросил у него взаймы двадцать лир.
— Будь доволен, если я ссужу тебе двадцать пиастров. Знаешь ли ты, что такое двадцать лир? Это две сотни чашек чая, или сотня кофе, или семьдесят пять кальянов. С какой стати я должен тебе все это дарить? Шеф повесит меня и прикрепит на грудь щит с надписью «Казнен за глупость».
Дарвиш с Самихом хохотали так громко, что Салман, разгневанный, покинул кофейню. Он знал, где живет Карам, и отправился прямиком к нему.
Калитка оказалась незапертой. Салман прошел через сад и уже возле входной двери услышал доносившийся изнутри смех. Дверь также была открыта, и Салман вошел в дом. Голоса доносились из спальни.
Салман надолго запомнил, как это бывает, когда сердце вдруг перемещается внутрь черепной коробки. Он не был чужим в этом доме, приходил к Караму и уходил из него, когда заблагорассудится. Парикмахера Бадри он тоже встречал здесь часто. Но сейчас, заглядывая из коридора в приоткрытую дверь спальни, Салман увидел нечто в высшей степени странное. Бадри лежал на кровати под его шефом и нежным голоском кинодивы повторял: «Еще, еще…» В свои четырнадцать лет Салман не понимал, что происходит в спальне. В горле у него пересохло, и каждый глоток колол, словно наждачная бумага. Салман осторожно повернулся и покинул дом. Лишь на улице до него дошло, что он стал свидетелем любовной игры, в которой Бадри отводилась роль женщины. Разумеется, ему уже приходилось слышать слово «голубой», но до сих пор он воспринимал его как оскорбление и не задумывался над его смыслом.
Салман знал, что выглядит сейчас бледнее обычного. Щеки покрылись ледяной испариной. Он притаился за дверью, пока мужчины шумно мылись в ванной. Лишь когда все стихло, Салман выпрямился и три раза постучал входным молоточком.
Прошло довольно много времени, прежде чем ему открыл испуганный Карам.
— Что-нибудь случилось?
— Нет-нет, — заговорил Салман, захлебываясь слезами. — Но моя мать больна. Мне срочно нужно двадцать лир. У нее… у нее… тяжелая форма пневмонии. Я верну вам с процентами.
— Подожди.
Карам исчез, но вскоре снова появился, на этот раз в новой голубой пижаме. Он протянул Салману купюру в двадцать лир и еще пять монетами.
— На пять лир купишь матери фруктов. Это мой подарок. Остальное вернешь.
Салману захотелось поцеловать Караму руку, но тот быстро погладил его по голове и снова исчез со словами:
— Хорошенько закрой за собой садовую калитку.
Мальчик слышал, как он запер дверь на два оборота.
Приняв лекарство, мать впервые за долгое время уснула спокойно.
Но Салман все крутился с боку на бок и мучился вопросом: почему его начальник, имея такой дом и деньги, любит не женщину, а мужчину? И на что ему эта гора мускулов с напомаженными волосами? Бадри даже двигаться толком не умел. Когда он поднимал ко рту чашку с кофе, создавалось впечатление, будто она весит десять килограммов.
Когда Салман рассказал Саре о том, что видел в доме Карама, та, как всегда, всему нашла объяснение.
— Любовь — это карнавал, — сказала она. — Должно быть, Господь второпях вложил сердце женщины в тело мужчины.
Салман удивленно вытаращил глаза, и она попробовала выразиться точнее:
— Это как в хамаме, когда банщик по ошибке отдает одежду одного посетителя другому. — Тут она вздохнула. — И у Саида тоже сердце женщины, потому-то его так любят все мужчины.
Тут Сара закатила глаза и сияюще улыбнулась, изображая красавчика Саида.
— У Бога тоже случаются оплошности, — продолжила она. — Неудивительно, ведь Ему приходится поддерживать порядок во всей Вселенной.
Тут девочка перечислила по меньшей мере с десяток случаев Божественных ошибок.
Сара была непостижима. Салман искренне восхищался ею. Школа, в которой она училась, находилась в ведении монашек Безансона, которых Сара не уставала радовать своими успехами. Салман уже представлял ее врачом где-нибудь в Африке или медсестрой в резервации индейцев. Услышав об этом, Сара только рассмеялась в ответ.
— Глупый, — сказала она. — Индейцы как-нибудь обойдутся без меня. Я буду учительницей, выйду замуж и рожу двенадцать детей, из которых один станет мясником, другой пекарем, третий столяром, четвертый слесарем, пятый парикмахером, шестой сапожником, седьмой портным, восьмой учителем, а девятый, десятый, одиннадцатый и двенадцатый — полицейским, цветочником, врачом и аптекарем, чтобы я ни в чем не нуждалась в старости.
Впоследствии она действительно снискала себе славу одного из лучших педагогов страны и вышла замуж по большой любви за водителя автобуса, который до конца своих дней боготворил ее. Двенадцать их детей выучились на ремесленников, учителей и торговцев. Одна из дочерей Сары стала врачом, другая адвокатом. Вот только мясником быть никто не пожелал.
Со временем Салман узнал, что его начальник в тот день, когда они с Пилотом вытащили его полумертвого из реки, пострадал не из-за женщины, а из-за молодого мужчины. Он назначил юноше свидание, на которое вместо него явились два его брата с целью убить Карама.
Разносчик Дарвиш тоже числился среди его любовников, и Карам оставил его работать в кафе, после того как они расстались. Однако Дарвиш до сих пор любил Карама. Он был женат и, несмотря на равнодушие к женскому полу, сделал семерых детей.
Салман уже начинал чувствовать симпатию к силачу Бадри и втайне сочувствовал женщинам, которым никогда не достанется эта гора мускулов. Бадри мог не только поднять Салмана одной рукой, но и носить его в зубах. Для этого Салман должен был лечь на пол и напрячься, а Бадри брал его зубами за ремень и поднимал. При этом на затылке атлета набухали жилы толщиной с палец.
Бадри часто захаживал в кафе, но Карам делал вид, что едва знаком с ним. Он подавал ему напитки, шутил, но держался отстраненно. Тем не менее опытный взгляд безошибочно распознал бы в этих двоих любовников. И Дарвиш тоже чувствовал это. Однако его сбивало с толку, что Бадри заходил не каждый день и всегда платил, поэтому Дарвиш был склонен видеть любовника хозяина скорее в полноватом разносчике из кондитерской, который приносил в кафе сладости на продажу. С ним хозяин непристойно шутил, то и дело норовя ущипнуть, обнять или пощекотать.
Бадри был глуповат и религиозен и являл собой олицетворение опасной смеси невежества и фанатичной веры. С Салманом он разговаривал только потому, что того любил Карам.
— Ты единственный христианин, которому я подаю руку, — говорил Бадри. — Если кто-нибудь из нечестивцев случайно забредет в мой салон, я немедленно выставлю его вон. А потом еще прокипячу ножницы и бритвы, чтобы смыть с них запах неверного.
— Голову даю на отсечение — этот человек живет в страхе, — заметила на это Сара. — Если до него доберутся фанатики, сделают из него фарш.
— Много же котлет будет у них в тот день, — отозвался Салман.
Он уже представлял себе, как бородатые фанатики вроде тех, что борются против аморального образа жизни в Дамаске, стоят вокруг огромной мясорубки, в которой исчезает силач Бадри.
— А ты в своем кафе глупеешь день ото дня, — добавила Сара.
Сама она за всю свою жизнь не съела ни кусочка мяса.
Сара первой, задолго до Салмана, заметила, что работа у Карама, кроме хорошего заработка, ничего ему не дает. Свой вердикт она вынесла еще летом 1952 года, в то время как Салман покинул кафе осенью 1955-го. Позже у него сохранились лишь смутные воспоминания обо всем, что имело отношение к Караму и его товарищам. В памяти главные события того времени оказались связаны с Сарой. Их ежедневные занятия продолжались. Теперь она заставляла Салмана пересказывать содержание прочитанных романов и критически комментировать их, учила алгебре, геометрии, биологии, географии, физике и немного французскому языку, на котором разговаривала без акцента.