Через узкий коридор можно было попасть во вторую комнату, такого же размера, но без окон. Вся ее меблировка состояла из письменного стола и заполненных папками полок. Здесь сидел старый сослуживец Аббани Тауфик вместе с двумя опытными секретарями и тремя молодыми помощниками.
Тауфик был ровесником Назри, однако благодаря тощей комплекции, привычке горбиться и ранней седине казался представителем другого поколения. Темные круги под глазами выдавали в нем измотанного жизнью человека.
— У твоих братьев есть мозги, а у тебя Тауфик, — так сказал Назри отец на смертном одре. — Слушайся его. Если Тауфик уйдет, ты пропадешь.
Старик Аббани, чье богатство вошло в поговорку, до конца дней прекрасно разбирался в людях. Он был фабрикантом, маклером и владельцем поместья. Говорили, что каждый второй абрикос в Дамаске вызревает в его владениях, а вся связанная с этим фруктом продукция выпускается на его фабриках. Кроме того, Аббани считался крупнейшим поставщиком абрикосовых косточек — незаменимого сырья при производстве персипана,[6] масел и многочисленных ароматических веществ.
Тауфик пришел к Аббани пятнадцатилетним подростком, маленьким и до предела истощенным. Складские работники поручили ему наполнять мешки абрикосовыми косточками и зашивать их для транспортировки. Но опытный глаз Аббани безошибочно распознал в Тауфике не только гения финансовых расчетов, но и смелого, самостоятельно мыслящего человека. Это случилось после того, как Тауфик вступил с хозяином в спор, на что не решился ни один из его служащих. Если б не этот бледный мальчик, старик Аббани разорился бы тогда из-за своих неверных расчетов. Потом он долго злился, но только на себя самого. А когда успокоился, отправился на склад, чтобы вознаградить понятливого мальчишку одной лирой. Тауфика, однако, нигде не было видно. От работников Аббани узнал, что заведующий складом Мустафа избил его палкой до полусмерти за то, что Тауфик осмелился перечить хозяину. Все остальные, которые, конечно, тоже заметили ошибку, из почтительности держали рот на замке. И когда наконец Тауфика отыскали и привели к шефу, Аббани сказал ему:
— С сегодняшнего дня, мой мальчик, мы работаем вместе. И все будут проявлять к тебе уважение, потому что отныне ты мой первый секретарь. — А потом добавил, обращаясь к остальным сотрудникам: — Попробуйте только косо посмотреть на него — немедленно будете уволены.
Уже через несколько месяцев Тауфик умел производить практически все нужные операции, включая расчеты процентов и составление таблиц. Он с ходу освоил несколько полезных трюков, позволяющих уменьшить налоговые выплаты, — то, чему Аббани давно уже отчаялся научить двух своих бухгалтеров.
С тех самых пор с Тауфиком обращались как с членом семьи Аббани. Когда ему исполнилось восемнадцать, отец Назри рекомендовал ему в жены молодую и состоятельную вдову из деревни Гарамана, что к югу от Дамаска. Это была хорошая женщина, и Тауфик наслаждался семейным счастьем. Воистину старик Аббани стал для него Божиим благословением.
Со временем Тауфик разбогател, и жена родила ему троих детей. Он оставался скромным, никогда не повышал голоса и разговаривал почтительно даже с мальчиками-посыльными. Из благодарности к своему покровителю Тауфик опекал и его никчемного сына, которого больше интересовало женское белье, чем процентные ставки и цены на землю. Вскоре Тауфик стал единовластным правителем небольшой финансовой империи. С годами он привязался к Назри, который полностью ему доверял и никогда не попрекал ошибками. К тому же, в отличие от своих братьев, Назри не скупердяйничал. Он мало понимал в делах, зато знал толк в жизни. Подобно своему отцу, Назри не питал ни малейшего почтения к власть имущим и всегда был рад обвести их вокруг пальца.
— Каждому Господь дает свое, — говаривал Тауфик. — От чемпиона по боксу нельзя требовать умения танцевать в балете.
Оставаясь верным своим методам работы, Тауфик никогда не заключал сделок без согласия Аббани. И он всегда получал его, поскольку Назри представления не имел обо всех операциях, совершаемых с абрикосами и продукцией его многочисленных фабрик. Не вдавался он и в подробности продажи недвижимости и покупки новой, которая в ближайшее время якобы заполонит нежилые кварталы Дамаска, где сегодня нет ничего, кроме гранатовых деревьев, олеандра и сахарного тростника. Просто потому, что некое посольство оставило свои роскошные апартаменты в Старом городе и переехало именно туда.
— Делай как знаешь, — сказал Назри Тауфику.
А через два года эта земля подорожала в пять раз. Но когда Назри, предвкушая хорошие деньги, собирался было на радостях продать ее, Тауфик снова ему отсоветовал.
— Теперь-то мы должны купить еще большую площадь, — сказал он. — А через пять лет ты будешь иметь в пятьсот раз больше.
— Как хочешь, — снова согласился Назри, хотя и не был вполне уверен в правильности такого шага.
А через пять лет земля в квартале Абу-Румман действительно стала самой дорогой в городе. Выигрыш Аббани, по подсчетам Тауфика, составил шестьсот пятьдесят процентов.
Появляясь в офисе, Назри спрашивал Тауфика: «Что нового?», и тот каждый раз отвечал ему: «Одну минутку, Назри-бей».
Потом кивал мальчику, чтобы тот принес два кофе из ближайшей кофейни: один, очень сладкий, для Аббани и другой, без сахара, но с большим количеством кардамона, для него самого.
И потом, за кофе, кратко вводил шефа в курс последних событий, зная, что подробный доклад быстро тому наскучит. За какие-нибудь семь минут Тауфик успевал дать хозяину исчерпывающее представление обо всех финансовых потоках и проблемах экспорта, аренды и ремонта всех многочисленных зданий его маленькой империи.
— Я вижу, все в порядке, — рассеянно подводил итог Назри, даже если где-то баланс получался отрицательным.
Потом Аббани не меньше часа разговаривал с друзьями по телефону. Почти каждую неделю он обедал с каким-нибудь влиятельным лицом в своем любимом ресторане «Аль-Малик», неподалеку от Парламента.
— За обедом я все улажу, — говорил он своему управляющему.
И Назри не преувеличивал. Как человек хорошо информированный, к тому же не без шарма, он умел произвести впечатление на гостей. Разумеется, он оплачивал все их удовольствия. Повар был родом с Севера, а если какая кухня и превосходит дамасскую в своеобразии ароматов и изысканности подбора композиций, так это алеппская.
Когда же приглашать ему было некого, Назри отправлялся обедать один. Только в такие дни и мог владелец ресторана перекинуться парой слов со своим высокородным клиентом. Днем Назри не любил обедать с женами и детьми, с ними он только ужинал.
После трапезы Аббани отправлялся к своей любимой проститутке Асмахан. Она жила в маленьком домике в сотне шагов от ресторана. Асмахан нравилось, что он приходил в обед, когда ни один из ее богатых клиентов не находил для нее времени. Назри рассказывал анекдоты, над которыми она смеялась до слез, потом занимался с ней любовью, валялся в постели, принимал душ, платил и исчезал.
Иногда, выходя от нее, он думал о том, что Асмахан слишком охотно соглашается на все его прихоти. Эта механическая покорность раздражала его, ему хотелось больше страсти. Лишь годы спустя Аббани узнал, чем можно завоевать сердце Асмахан. Но в остальном она имела все, что нравилось ему в женщинах: прекрасное лицо с голубыми глазами, светлые волосы, обворожительное тело цвета мрамора и сладкий, как мед, язык.
Ни одна из жен не могла дать ему этого.
11
В один из январских дней 1952 года Назри Аббани появился в мастерской каллиграфа Хамида Фарси. Его приятно удивила царившая там чистота. До сих пор Назри не доводилось посещать каллиграфов, и он ожидал встретить здесь бородатого старичка с перепачканными чернилами пальцами. Однако вместо того увидел стройного и элегантно одетого молодого господина, сидящего за небольшим столиком из древесины грецкого ореха. Назри улыбнулся, поздоровался и, отряхнув свой зонтик, поставил его в угол возле окна.
Вдруг ему пришло в голову, что он совершенно не готов к этому визиту. Аббани огляделся. Повсюду громоздились рукописные книги, на стенах висели листки со стихами, мудрыми изречениями или сурами Корана. Того, что ему было нужно, Назри не видел.
— А вы принимаете… специальные заказы? — робко спросил он.
— Разумеется, господин, — негромко ответил каллиграф.
— И секретные? Речь идет о подарке одному высокопоставленному лицу…
— Все, что не содержит оскорбления Аллаху и Его пророку и должно быть изложено красивым шрифтом, — уверенно кивнул каллиграф.
Он сразу понял, что сделка с этим состоятельным и хорошо пахнущим господином сулит немалые деньги.
— Это приветствие нашему президенту, — сказал Назри, вытаскивая из кармана записку, которую ему написал Тауфик. — «Его превосходительству Адибу Шишакли.[7] Веди наш народ к победе…»
Каллиграф прочитал записку, которая ему, очевидно, не понравилась. Заметив, что мастер качает головой, Назри поспешил добавить:
— Здесь только общий ход мысли. Думаю, вы лучше сможете все сформулировать.
Хамид Фарси облегченно вздохнул. «Важная птица», — подумал он и тут же предложил:
— Сверху я золотом выведу имя Аллаха и Его пророка. Ниже красным — имя нашего президента. И дальше светло-зеленым напишу: «Бог и Его пророк поставили Вас вести нашу нацию к победе». — Каллиграф сделал паузу. — Я слышал, он очень религиозен, значит, эти слова будут как нельзя кстати. Потом пойдет ваше пожелание ему долгих лет правления, это всегда нравится властителям.
— А вы уверены, что именно Аллах поставил его тогда во главе путча? — поинтересовался Назри, желая разрядить обстановку, которая начинала казаться ему уж слишком официозной.
— Тогда это были КГБ или ЦРУ, но ведь о них мы написать не можем, — не моргнув глазом парировал каллиграф и поморщился.