Люди жили тогда теснее и лучше знали друг друга. А мой отец был вроде лидера. Поэтому любого чужака, силой или по доброй воле, приводили к нам в дом. Если ничего подозрительного не обнаруживалось, его привечали как гостя и все соседи готовили ему праздничное угощение. Если же чужак внушал опасения, его вышвыривали вон из квартала или наказывали еще строже. В годы восстания трупы двух шпионов были найдены возле той самой колючей проволоки с приколотыми записками на груди: «Передавай привет Сараю!» Генерал Сарай командовал французскими войсками в Сирии.
Как-то раз в холодный январский день 1926 года — а в стране после восстания против французов летом 1925-го царила полная неразбериха — у нас появился молодой человек из города Алеппо. Он хотел знать, как организована борьба с захватчиками в нашем квартале. Его звали Салах, и он помнил наизусть много красивых стихов.
Увидев меня, он захотел жениться, и отец сразу же дал свое согласие. Мой жених принадлежал к знатному и богатому роду. Салах преклонялся перед мужеством жителей нашего квартала, и отец счел вполне естественным, что он берет в жены его уроженку. Меня, конечно, никто ни о чем не спрашивал. А было мне тогда шестнадцать, и от одного взгляда этого черноглазого, кудрявого мужчины у меня подкашивались ноги.
Далия налила в стакан арака, добавила воды и залпом выпила.
— На свадьбе Салах был ласков со мной весь вечер, — продолжала она. — Пока гости пели и танцевали, он читал мне стихи. Я немедленно влюбилась в него. А когда мы ушли в спальню, Салах запер дверь и улыбнулся, и у меня перехватило дыхание. Я вспомнила, что мать советовала сначала оказывать легкое сопротивление, однако плохо себе представляла, что именно должна делать. Поэтому я сидела и дрожала как осиновый лист. Когда Салах расстегнул на мне платье, я чуть не упала в обморок. «Хочешь арака?» — спросил он. В комнате стояло ведерко с кубиками льда и бутылкой. Я кивнула, решив, что алкоголь добавит мне смелости. Мать говорила также, что он пробуждает желание, благодаря чему можно получить удовольствие и от первой ночи. — Далия снова сделала глоток. — И вот я вылила в себя целый стакан и почувствовала, как шипит во мне спирт, огнем выжигая внутренности. Тем временем Салах уже расстегивал штаны. Мать наказывала мне стонать, как только он прикоснется к моей груди, чтобы дать ему понять, что мне приятно. Если же мне не понравится, я должна была оставаться неподвижной, как кусок дерева. Я и окаменела вся, стоило только Салаху тронуть меня между ног. Все во мне умерло. К тому времени он уже совсем разделся, и я увидела его член, маленький и сморщенный. Я не смогла сдержать смех. Тогда он влепил мне первую пощечину, потому что у него ничего не получалось. Он широко раздвинул мои ноги, как будто посадил на слона. «Боже, какой урод!» — подумала я, глядя на него голого. Вся моя страсть словно вылетела в открытое окно. Он потел и странно пах. Свежими огурцами, что ли… Салах упорствовал в течение нескольких часов, а потом пальцами лишил меня девственности, доказательства которой были наутро представлены ликующим родственникам. Через три недели моего мужа остановили на контрольно-пропускном пункте. Он пытался провезти оружие и был расстрелян. Весь квартал шел за его гробом и клялся отомстить Сараю и французам за Салаха. Взрослые мужчины плакали, как осиротевшие дети. Но я солгу, если скажу, что тосковала по нему. Салах так и остался мне чужим. В тот день мне помог лук. Я думаю, Бог создал лук, чтобы помочь вдовам в трудный час сохранить свое лицо. Родственники утешали меня и опасались за мое здоровье. Я казалась самой себе чудовищем, но сердце мое молчало.
Нура всегда страдала дальнозоркостью, поэтому вдеть нитку в иголку скоро стало для нее проблемой. Так она надела очки. Мать настояла на самых дешевых и уродливых. «С ними ты никого не соблазнишь», — таков был ее аргумент. Нура стеснялась носить очки дома и на улице, поэтому сразу отдала их на хранение Далии. Мать советовала дочери никому не говорить про очки, потому что невестка-очкарик никому не нужна, тем более дальнозоркая.
Далия, напротив, всегда носила очки с толстыми линзами, и Нура очень удивилась, когда однажды она их сняла. Оказалось, что у портнихи большие и красивые глаза, а не маленькие черные горошины, которые она видела за стеклами.
Нура любила несложную, механическую работу, которая давала ей покой и возможность погрузиться в свои мысли. Странно, но она никогда не думала о замужестве, как другие работницы ателье. Она хотела влюбиться в кого-нибудь до безумия, но ничего подобного с ней не случалось. Каков он, мужчина ее мечты? В воображении Нура наделяла его умом своего отца, веселостью мороженщика Рамона, глазами нищего с рынка Сук-аль-Хамидия, страстностью торговца бобами Измаила, голосом певца Фарида аль-Атраша и легкой походкой актера Тайрона Пауэра,[12] которого видела в кино. А потом она шутила сама с собой, что вследствие ошибки монтажа результат мог бы быть и другим, и тогда мужчина получил бы от ее отца невысокий рост, от торговца бобами — круглый живот и лысину, от певца Фарида — пустые глаза и скверный характер — от Тайрона Пауэра.
Как-то раз одна из сотрудниц явилась в ателье вся в слезах и рассказала подругам, что провалила экзамен.
— Что за экзамен? — поинтересовалась Далия.
— Экзамен на невесту, — ответила девушка.
Далия облегченно вздохнула и вернулась к работе.
Эта девушка в тот день с утра убиралась на кухне и варила кофе, после чего ее отправили домой отдыхать. Клиенты не должны были видеть ее заплаканного лица.
Что же, собственно, произошло? Родители одного молодого мясника выбрали ее невестой своему сыну, однако остались недовольны более подробным осмотром. Им не понравились зубы претендентки и то, что она потеет от волнения. Когда же в хамаме на животе девушки обнаружили два больших шрама, она была отвергнута окончательно.
О таком результате Нура могла только мечтать!
Пока несчастная на кухне жаловалась на судьбу, Нуре вспомнилась картина одного французского художника, которую она видела в альбоме с репродукциями. На картине был изображен невольничий рынок: красивую светлокожую женщину ощупывал грубого вида человек со спрятанным под маской лицом. Он смотрел ей в зубы, как это делают крестьяне, когда покупают осла.
Между тем Нура осваивала ремесло, и мать была в восторге от ее успехов. Всю оставшуюся жизнь гордилась она темно-красным, с ярким узором домашним платьем, которое подарила ей дочь на праздник жертвоприношения. Это была несложная модель, не стоившая Нуре больших усилий.
Мать до глубины души тронул этот подарок.
— Всю свою жизнь я мечтала быть портнихой и шить людям красивую одежду, — вздыхала она. — Но мой отец считал постыдным для женщины самой зарабатывать себе на кусок хлеба.
Как ни странно, мать полностью доверяла Далии, хотя та и бывала с ней резковата. И когда Нуру вместе с портнихой пригласила к себе домой одна богатая клиентка, она возражать не стала.
— Сильная рука — вот то, что тебе нужно, — ответила мать, имея в виду опеку Далии. — Только не говори о приглашении отцу. Он не любит богатых и испортит тебе праздник длинной проповедью.
— Ну вот и все на сегодня, — сказала Далия, откладывая в сторону готовое летнее платье для подруги. Она еще раз осмотрела работу и отдала ее Нуре, чтобы та прошлась по ней утюгом. — В нем София помолодеет на десять лет!
Портниха взяла бутылку арака, стакан, сигареты и поковыляла на террасу. Там она повернула кран небольшого фонтана, и вода с тихим журчанием заструилась в маленький бассейн.
Нура последовала за начальницей. После ее настойчивых просьб Далия продолжила свой рассказ.
— Мой второй муж Кадир был автомехаником, — начала Далия. — Он приходился мне кузеном и работал в большой мастерской в пригороде Дамаска. Кадир запомнился мне молчаливым юношей, волосатым, словно обезьяна. У нас дома шутили, что его мать согрешила с гориллой. Но это оказалось не самое страшное. Кадир появился сразу после смерти моего первого мужа. Тогда он собирался открыть собственную автомастерскую. Мне же еще не исполнилось семнадцати, и я жила не столько в Дамаске, сколько в фильмах, которые смотрела. Кадир оказался умницей и хорошо повел дело. Скоро у него не стало отбоя от клиентов. Когда он приходил к нам в гости, весь дом вонял бензином. В основном он молчал или беседовал с отцом об автомобилях. Мой отец тогда водил один из своих первых «фордов». Я не любила кузена Кадира, но он пришелся по душе моим родителям, особенно папе, который теперь мог бесплатно ремонтировать у него свою машину. «У Кадира золотые руки, — повторял отец. — Он из любой груды металлолома сделает автомобиль». Совсем не таким представляла я мужчину своей мечты. Он был речистым, стройным арабом, с тонкой полоской усиков и острой бородкой. Иногда, когда я того хотела, он являлся мне и с чисто выбритым лицом. Его волнистые волосы блестели, а в руках он постоянно держал журнал или газету. И еще, этого мужчину мои глаза и губы интересовали гораздо больше, чем нижняя половина тела. Он восхищался моим умом и тонул в моем взгляде. Но этот блистательный образ рассыпался в прах в первую же брачную ночь. Моего жениха не интересовали ни прически, ни журналы. Даже кино он считал чепухой. Он вообще не замечал того, что сделано не из мяса и не из железа. Он не ел овощей, никогда не пел и за всю свою жизнь не посмотрел ни одного фильма. Кадир не видел, что у меня есть губы и глаза. Его интересовало лишь то, что расположено ниже пояса. Он даже не поцеловал меня в нашу первую ночь. Он лежал на мне и ржал как жеребец, а его пот вонял мазутом. Меня чуть не вырвало после роскошного свадебного обеда. Я была ему не только любовницей в постели, но и заботливой матерью, а также домработницей и секретаршей. Разве что только его спецовку стирала не я, а прачка. Ведь он каждый день требовал чистую! Как я завидовала женам наших прапращуров! В их гаремах обязанности распределялись строго: одна воспитывала детей, другая принимала гостей, третья убиралась в доме, четвертая готовила, пятая играла на музыкальных инструментах. А сегодня мужчины всего этого хотят от одной женщины! И разумеется, при минимальных затратах. Целый год он дважды в день брал меня, так что я не могла ходить. А потом настала ночь расплаты. Однажды он закричал в постели, как Тарзан, и тут же упал на бок. Он был мертв. Три дня я кричала от ужаса, а не от горя, как думали все.