сила Хамида идти рядом, потому что считала унизительным для себя постоянно догонять его. Хамид обещал больше так не делать, однако уже за следующим поворотом все начиналось сначала. Он никогда не держал супругу за руку. «У меня есть чувство собственного достоинства», — сухо объяснял он.
Почему мужчина, имеющий чувство собственного достоинства, не может идти по улице под руку с собственной женой? Ответа на этот вопрос Нура не находила.
Если Нура преграждала Хамиду путь, с тем чтобы он дотронулся до нее, он всегда обходил ее стороной. Когда она сама брала его за руку, он вздрагивал. Нура никогда не видела его без одежды, да и сам он отворачивался к стенке, когда она голая направлялась из спальни в ванную. Однажды муж всю ночь ворчал на Нуру за то, что за ужином она коснулась его под столом.
В тот вечер Нура с Хамидом навещали ее родителей, и те угостили их на славу. Мать веселилась, как никогда в жизни, и впервые прилюдно погладила мужа по щеке. Нура была счастлива и хотела поделиться радостью с Хамидом. Когда она легонько толкнула мужа по ноге, тот так испуганно сжался, что ей с трудом удалось сохранить на лице улыбку. Дома он кричал, что она ведет себя как шлюха, что такое обращение с мужчиной недостойно порядочной женщины. В тот вечер Нура впервые повысила на него голос. Она была вне себя от ярости и кричала, что, если так пойдет дальше, она просто-напросто замерзнет в этом доме. Муж на это язвительно заметил, что, если ей холодно, можно затопить печь. Дров у них достаточно.
С этими словами он оставил жену сидеть в гостиной. Спустя некоторое время Нура услышала его храп.
Что было ей делать? Она ничего не хотела, кроме покоя. Разве не говорила ей мать, что даже плохой брак — надежное убежище для женщины? Теперь Нура никак не могла с ней согласиться. Никогда еще она не спала так плохо, никогда так часто не задумывалась о побеге.
Что же беспокоило ее? Она и сама этого не понимала, пока не встретила Салмана. Лишь с его помощью Нура узнала, что это чувство проистекало от осознания того, что жизнь проходит впустую.
Записи в дневнике Нура делала регулярно и чувствовала себя шпионкой, заброшенной во вражеский тыл. Даже находясь рядом с мужем, она соблюдала эту внутреннюю дистанцию, позволявшую ей вести непредвзятые наблюдения.
Хамид фанатично защищал все, что делал и думал, хотя и оборачивал свои острые суждения толстым слоем вежливости. Он всегда стремился превзойти всех, однако был неопытным ребенком во всем, что не касалось каллиграфии. Нура часто замечала, как ее отец поддакивает ему только ради того, чтобы не выставить дураком. Когда она заговорила с ним об этом, отец ответил:
— Ты права, дитя мое, о многих предметах он имеет лишь свое собственное суждение, которое ошибочно принимает за истину. Но если я буду смущать его каждую неделю, он просто перестанет сюда приходить. А для меня видеть твое лицо гораздо важнее, чем отстоять свою правоту пусть даже перед всем миром.
Хамид претендовал на победу в спорах на теологические, философские, литературные и другие темы, хотя ничего не читал, кроме своей ежедневной газеты. Из многолетней борьбы за звание лучшего каллиграфа Дамаска он вышел победителем и теперь, как все победители, преувеличивал свои возможности.
Когда Нура выходила за него, Хамид стоял на вершине славы. От клиентов не было отбоя, несмотря на высокие расценки. Тем не менее Хамиду ни разу не пришло в голову спихнуть часть заказов на своих сотрудников. Разумеется, ретуширование или составление эскизов он оставлял им. Но главную часть работы всегда выполнял собственноручно и с большим удовольствием. Брал Хамид дорого, но взамен клиенты получали от него истинные произведения искусства. Ему льстило, когда профессора, академики или политики лишний раз возвращались к нему, чтобы сказать «спасибо» за каллиграфии, а также за то, чтó они получили благодаря им.
— Я принес тебе лишь скелет своего письма, а ты одел его плотью и наделил душой, — так сказал Хамиду Фарси один из заказчиков.
Особенно часто обращались к нему состоятельные крестьяне, которые плохо ориентировались в столичной жизни. Они не торговались, поскольку знали, какие двери открывают эти письма. Хамид никогда не повторялся и поэтому очень неохотно расставался со своими шедеврами.
Дни напролет он прорабатывал стиль письма, пока наконец не находил для изречения идеальную форму. Он превращал шрифт в музыку, воздействующую на адресата в нужном клиенту направлении.
За работой Хамид ощущал себя скорее композитором, чем писцом. Еще его учитель отмечал у него особое чувство музыки шрифта. Хамид лучше других видел, какой длины должна быть буква, где остановить закругление и как расположить точки. Он развил в себе и довел до совершенства этот особый музыкальный слух, инстинктивно чувствуя малейшие диссонансы.
Собственно, что есть арабский шрифт, как не музыка для глаз? Поскольку пробелы между словами отсутствуют, особое значение получает длина связующей линии. Ее сокращение или приращение равносильно изменению долготы звучания тона. Буква «алиф», имеющая вид вертикальной прямой, играет роль такта. При этом, поскольку согласно законам пропорции размеры этой буквы являются определяющими для всех остальных, она устанавливает и высоту «звучания» каждой строчки в целом. Различная ширина букв и переходов от одной части буквы к другой также оказывает влияние на мелодический рисунок, равно как и удлинение горизонталей, чередование закруглений и углов наклона. В результате надпись получается либо игривой и легкой, либо спокойной и меланхолической, либо печальной.
И если подобное «музицирование» невозможно без внимательного и осторожного обращения с буквами, то работа с пустотами между ними требует еще большего мастерства. Незаполненное пространство в каллиграфии равносильно паузе. Как и арабская музыка, это искусство опирается на периодическое повторение определенных элементов, не только ритмизирующих движения тела и души в танце, но и уводящих в иные сферы.
17
Жизнь Нуры проходила в мертвой тишине. Вечерами она особенно мучилась. После работы Хамид мог не сказать ей ни слова и даже сексом занимался, стиснув зубы.
Иногда Нура тоже молчала, чтобы проверить, как ему это понравится. Реакции не было. Хамид мылся, ел, пил как ни в чем не бывало свой кофе, а затем отправлялся в постель, с ней или без нее. Если он и заговаривал с Нурой, то лишь для того, чтобы пересказать хвалебные речи своих поклонников.
Как долго можно было терпеть такую жизнь?
Как-то раз в знак протеста Нура положила на тарелку грязную тряпку, украсила ее стальной мочалкой, которой чистила сковородки, насыпала рядом спичек, добавила свечных огарков, присыпала все это оливковыми косточками и поставила всю эту красоту рядом с кувшином, из которого Хамид умывался. Он опять ничего не заметил и спокойно принялся за мясной пирог.
Ко всему прочему, супруг Нуры был скуп. Каждый день в половине двенадцатого она посылала ему с мальчиком обед. В матбакию — трехуровневый сосуд с ручкой — Нура укладывала салат, второе и гарнир. Десерт Хамид никогда не заказывал, а кофе пил у себя в мастерской.
Добрая половина соседок тоже посылали своим мужьям еду в матбакии. Однако в отличие от Нуры все они получали от супругов деньги, с которыми шли на рынок. Там они торговались, пили чай и кофе, слушали и разносили сплетни и заигрывали с торговцами. Нура с детства любила рынок. Еще маленькой девочкой ходила она к известному зеленщику Сами, чтобы послушать его фантастические истории об овощах.
Однако Хамид полагал, что может сам купить то же самое за полцены. Кроме того, он считал, что красивой жене знаменитого каллиграфа не пристало торговаться на базаре вместе с простыми бабами.
«Что бы ты понимал!» — писала Нура в своем дневнике.
Дамасцы любили торговаться, но Хамид не знал в этом толка. Он посылал ей самые дешевые мясные обрезки и тому подобные продукты, какие торговец может всучить только мужчине. Хамид покупал их в огромных количествах, как будто собирался устроить обед в сиротском доме, и требовал, чтобы Нура готовила из всего этого изысканные блюда. Ей на помощь приходили соседки со своими секретными рецептами, позволявшими из любой дряни извлечь более или менее сносный вкус. В благодарность Нура шила для них бесплатно, предоставляя женщинам возможность потратить часть денег, выделенных их мужьями на кофе, кардамон, сладости и билеты в кино.
Хамид обо всем этом понятия не имел.
Он не принуждал жену носить платок. Дамаск переживал время демократических перемен, и только старые женщины ходили с покрытыми головами, а паранджа вообще стала большой редкостью.
Хамид не был ревнив, однако не позволял жене принимать гостей в его отсутствие. К Нуре никто и не ходил, кроме соседок, мужья которых тоже не любили, чтобы их женам наносили визиты, когда их нет дома. Правда, ни одна женщина в переулке, включая Нуру, не следовала этому запрету, о чем Хамид также не имел понятия.
Фарси жил без родственников и друзей. Он был одинаково приветлив со всеми и одинаково ко всем равнодушен. Случайно узнав об очередном визите соседки, он возмущенно округлял глаза:
— Им нельзя ходить к тебе, когда меня нет дома!
И ни одна женщина, кроме матери Нуры, не чувствовала себя комфортно рядом с ним.
— Таковы мужчины, — объясняла Султане, их маленькая одноглазая соседка. — Они по природе охотники, поэтому ищут счастья на стороне. А мы коллекционеры и собиратели, поэтому каждую пядь земли исследуем на предмет семян и кореньев. Иногда мы находим историю, которая так мала с виду, что ее с трудом удается заметить, но она несет в себе целую жизнь и так прочна, что и слон ее не растопчет. Истории, как семена. Поэтому женщины любят их больше, чем мужчины, и внимательней слушают.
Нура попыталась было разбудить любопытство Хамида и принялась рассказывать ему за ужином истории из жизни соседских семей, полные чудесных событий и захватывающих приключений. Однако вскоре она заметила, что муж ее не слушает.